Не желаете стать богатыми – прошу на выход!

Честные брокеры бинарных опционов за 2020 год:

Война и мир [4/4]

Весною 1809-го года князь Андрей поехал в рязанские именья своего сына, которого он был опекуном.
Пригреваемый весенним солнцем, он сидел в коляске, поглядывая на первую траву, первые листья березы и первые клубы белых весенних облаков, разбегавшихся по яркой синеве неба. Он ни о чем не думал, а весело и бессмысленно смотрел по сторонам.
На краю дороги стоял дуб. Вероятно, в десять раз старше берез, составлявших лес, он был в десять раз толще и в два раза выше каждой березы. Это был огромный, в два обхвата дуб, с обломанными давно, видно, суками и с обломанной корой, заросшей старыми болячками. С огромными своими неуклюже, несимметрично растопыренными корявыми руками и пальцами, он старым и презрительным уродом стоял между улыбающимися березами. Только он один не хотел подчиняться обаянию весны и не хотел видеть ни весны, ни солнца.
«Весна, и любовь, и счастие! — как будто говорил этот дуб. — И как не надоест вам все один и тот же глупый, бессмысленный обман. Все одно и то же, и все обман! Нет ни весны, ни солнца, ни счастья. »
Князь Андрей несколько раз оглянулся на этот дуб, проезжая по лесу, как будто он чего-то ждал от него. Цветы и трава были и под дубом, но он все так же, хмурясь, неподвижно, уродливо и упорно, стоял посреди их.
«Да, он прав, тысячу раз прав этот дуб,- думал князь Андрей,- пускай другие, молодые, вновь поддаются на этот обман, а мы знаем жизнь,- наша жизнь кончена!».
По опекунским делам рязанского именья князю Андрею надо было видеться с уездным предводителем. Предводителем был граф Илья Андреевич Ростов, и князь Андрей в середине мая поехал к нему.
Граф Илья Андреич в 1809-м году жил в Отрадном. Он, как всякому новому гостю, был рад князю Андрею и почти насильно оставил его ночевать».
Вечером, оставшись один, князь Андрей долго не мог заснуть. Он подошел к окну и отворил его, сверху слышался женский говор.
«- Соня! Соня. Ну, как можно спать! Да ты посмотри, что за прелесть. Так бы вот села на корточки, вот так, подхватила бы себя под коленки — туже, как можно туже, натужиться надо,- и полетела бы. Вот так.
«И дела нет до моего существования!» — подумал князь Андрей».
Андрей узнал голос Наташи, которую встретил днем в саду Ростовых. «В душе его вдруг поднялась такая неожиданная путаница молодых мыслей и надежд, противоречащих всей его жизни, что он, чувствуя себя не в силах уяснить себе свое состояние, тотчас же уснул.
На другой день, простившись только с одним графом, не дождавшись дам, князь Андрей поехал домой.
Уже было начало июня, когда князь Андрей, возвращаясь домой, въехал опять в ту березовую рощу, в которой этот старый, корявый дуб так странно и памятно поразил его. Старый дуб, весь преображенный, раскинувшись шатром сочной, темной зелени, млел, чуть колыхаясь в лучах вечернего солнца. Ни корявых пальцев, ни болячек, ни старого горя и недоверия — ничего не было видно. Сквозь столетнюю жесткую кору пробились без сучков сочные, молодые листья, так что верить нельзя было, что этот старик произвел их. «Да это тот самый дуб», — подумал князь Андрей, и на него вдруг нашло беспричинное весеннее чувство радости и обновления. Все лучшие минуты его жизни вдруг в одно и то же время вспомнились ему.
«Нет, жизнь не кончена в тридцать один год, — вдруг окончательно, беспеременно решил князь Андрей. — Мало того, что я знаю все то, что есть во мне, надо, чтоб и все знали это: и Пьер, и эта девочка, которая хотела улететь в небо, надо, чтобы все знали меня, чтобы не для одного меня шла моя жизнь, чтобы не жили они так, как эта девочка, независимо от моей жизни, чтобы на всех она отражалась и чтобы все они жили со мною вместе!»
Князь Андрей решил осенью ехать в Петербург.
Он прибыл в Петербург в августе 1809 года. « Это было время апогея славы молодого Сперанского и энергии совершаемых им переворотов. Он испытывал теперь в Петербурге чувство, подобное тому, какое он испытывал накануне сражения, когда его томило беспокойное любопытство и непреодолимо тянуло в высшие сферы, туда, где готовилось будущее, от которого за висели судьбы миллионов. В 1809-м году готовилось здесь, в Петербурге, какое-то огромное гражданское сражение, которого главнокомандующим было неизвестное ему, таинственное и предоставлявшееся ему гениальным, лицо — Сперанский.
Князь Андрей находился в одном из самых выгодных положений для того, чтобы быть хорошо принятым во все самые разнообразные и высшие круги тогдашнего петербургского общества. Партия преобразователей радушно принимала и заманивала его, во-первых, потому, что он имел репутацию ума и большой начитанности, во-вторых, потому, что он своим отпущением крестьян на волю сделал уже себе репутацию либерала. Партия стариков недовольных, прямо как к сыну своего отца, обращалась к нему за сочувствием, осуждая преобразования. Женское общество, свет радушно принимали его, потому что он был жених богатый и знатный, и почти новое лицо с ореолом романтической истории о его мнимой смерти и трагической кончине жены. Кроме того, общий голос о нем всех, которые знали его прежде, был тот, что он много переменился к лучшему в эти пять лет, смягчился и возмужал, что не было в нем прежнего притворства, гордости и насмешливости и было то спокойствие, которое приобретается годами. О нем заговорили, им интересовались, и все желали его видеть.
Первое время своего знакомства с Сперанским князь Андрей питал к нему страстное чувство восхищения, похожее на то, которое он когда-то испытывал к Бонапарте». Вскоре князь Андрей стал «членом комиссии составления воинского устава и, чего он никак не ожидал, начальником отделения комиссии составления законов. По просьбе Сперанского он взял первую часть составляемого гражданского уложения и. работал над составлением отдела: Права лиц».
«В 1808 году, вернувшись в Петербург из своей поездки по имениям, Пьер невольно стал во главе петербургского масонства. Жизнь его между тем шла по-прежнему, с теми же увлечениями и распущенностью. В чаду своих занятий и увлечений Пьер, однако, по прошествии года начал чувствовать, как та почва масонства, на которой он стоял, тем более уходила из-под его ног, чем тверже он старался стать на ней. Он и не думал сомневаться в самом масонстве, но подозревал, что русское масонство пошло по ложному пути и отклонилось от своего источника. И потому в конце года Пьер поехал за границу для посвящения себя в высшие тайны ордена.
Летом еще в 1809 году Пьер вернулся в Петербург. Назначено было торжественное заседание ложи 2-го градуса, в которой Пьер обещал сообщить то, что он имеет передать петербургским братьям от высших руководителей ордена.
— Любезные братья, — начал он, краснея и запинаясь и держа в руке написанную речь. — Недостаточно блюсти в тиши ложи наши таинства — нужно действовать. действовать. Одним словом, надобно учредить всеобщий владычествующий образ правления, который распространялся бы над целым светом. Сию цель предполагало само христианство. Оно учило людей быть мудрыми и добрыми и для собственной своей выгоды следовать примеру и наставлениям лучших и мудрейших человеков.
По окончании заседания великий мастер с недоброжелательством и иронией сделал Безухову замечание о его горячности и о том, что не одна любовь к добродетели, но и увлечение борьбы руководило им в споре. Пьер не отвечал ему и коротко спросил, будет ли принято его предложение. Ему сказали, что нет, и Пьер, не дожидаясь обычных формальностей, вышел из ложи и уехал домой.
На Пьера опять нашла та тоска, которой он так боялся. В это время он получил письмо от жены, которая умоляла его о свидании, писала о своей грусти по нем и о желании посвятить ему всю жизнь».
Элен вновь стала жить с мужем и создала свой салон. «Быть принятым в салоне графини Безуховой считалось дипломом ума; молодые люди прочитывали книги перед вечером Элен, чтобы было о чем говорить в ее салоне, и секретари посольства, и даже посланники поверяли ей дипломатические тайны, так что Элен была сила в некотором роде. Пьер, который знал, что она была очень глупа, с странным чувством недоуменья и страха иногда присутствовал на ее вечерах и обедах, где говорилось о политике, поэзии и философии. В числе многих молодых людей, ежедневно бывавших в доме Элен, Борис Друбецкой, уже весьма успевший в службе, был. самым близким человеком в доме Безуховых. Но, странное дело, присутствие Бориса в гостиной жены (а он был почти постоянно) физически действовало на Пьера: оно связывало все его члены, уничтожало бессознательность и свободу его движений. В глазах света Пьер был большой барин, несколько слепой и смешной муж знаменитой жены, умный чудак, ничего не делающий, но никому не вредящий, славный и добрый малый. В душе же Пьера происходила за все это время сложная и трудная работа внутреннего развития, открывшая ему многое и приведшая его ко многим духовным сомнениям и радостям».
«Денежные дела Ростовых не поправились в продолжение двух лет, которые они пробыли в деревне. Единственная помощь, которая, очевидно, представлялась старому графу, это была служба, и он приехал в Петербург искать места. .. Вскоре после приезда Ростовых в Петербург Берг сделал предложение Вере, и предложение его было принято. Ростовы в Петербурге жили так же гостеприимно, как и в Москве.
Наташе было шестнадцать лет, и был 1809 год, тот самый, до которого она четыре года тому назад по пальцам считала с Борисом, после того как она с ним поцеловалась. С тех пор она ни разу не видала Бориса. Когда Ростовы приехали в Петербург, Борис приехал к ним с визитом.
После первого своего посещения Борис сказал себе, что Наташа для него так же привлекательна, как и прежде, но что он не должен отдаваться этому чувству, потому что женитьба на ней — девушке почти без состояния — была бы гибелью его карьеры, а возобновление прежних отношений без цели женитьбы было бы неблагородным поступком. Борисрешил сам с собою избегать встреч с Наташей, но, несмотря на это решение, приехал через несколько дней и стал ездить часто. Борис перестал бывать у Элен, ежедневно получал укорительные записки от нее и все-таки целые дни проводил у Ростовых».
Однажды вечером, когда графиня ложилась спать, к ней вбежала Наташа. Она желала поговорить с матерью о Борисе. Графиня сказала дочери, что та не может выйти за него замуж, поскольку не любит его.
«- Мама, а он очень влюблен? Как, на ваши глаза? В вас были так влюблены? И очень мил, очень, очень мил! Только не совсем в моем вкусе — он узкий такой, как часы столовые. Вы не понимаете. Узкий, знаете, серый, светлый.
— Что ты врешь?- сказала графиня.
Наташа продолжала:
— Неужели вы не понимаете? Николенька бы понял. Безухов — тот синий, темно-синий с красным, и он четвероугольный.
На другой день графиня, пригласив к себе Бориса, переговорила с ним, и с того дня он перестал бывать у Ростовых.
31-го декабря, накануне нового 1810 года. был бал у екатерининского вельможи. На бале должен был быть дипломатический корпус и государь.
Наташа ехала на первый большой бал в своей жизни. То, что ее ожидало, было так прекрасно, что она не верила даже тому, что это будет.
В зале стояли гости, теснясь перед входной дверью, ожидая государя. Наташа слышала и чувствовала, что несколько голосов спросили про нее и смотрели на нее. Наташа с радостью посмотрела на знакомое лицо Пьера. Пьер обещал ей быть на бале и представить ей кавалеров. Но, не дойдя до них, Безухов остановился подле невысокого очень красивого брюнета в белом мундире. Наташа. узнала невысокого молодого человека в белом мундире: это был Болконский, который показался ей очень помолодевшим, повеселевшим и похорошевшим».
Бал начался с появления государя. «Больше половины дам имели кавалеров и шли или приготовлялись идти в польский. Наташа чувствовала, что она оставалась с матерью и Соней. Ее не занимали ни государь, ни все важные лица. у ней была одна мысль: «Неужели так никто и не подойдет ко мне. Нет, это не может быть! — думала она. — Они должны же знать, как я отлично танцую и как им весело будет танцевать со мною».
Пьер подошел к князю Андрею и схватил его за руку. — Вы всегда танцуете. Тут есть моя рго-teqee, Ростова молодая, пригласите ее, — сказал он.
Отчаянное, замирающее лицо Наташи бросилось в глаза князю Андрею. Он узнал ее, угадал ее чувство, понял, что она была начинающая, вспомнил ее разговор на окне и с веселым выражением лица подошел к графине Ростовой». Князь Андрей «пошел танцевать и выбрал Наташу потому, что на нее указал ему Пьер, и потому, что она первая из хорошеньких женщин попала ему на глаза; но едва он обнял этот тонкий, подвижный, трепещущий стан и она зашевелилась так близко от него, вино ее прелести ударило ему в голову: он почувствовал себя ожившим и помолодевшим, когда, переводя дыхание и оставив ее, остановился и стал глядеть на танцующих. Князь Андрей, как все люди, выросшие в свете, любил встречать в свете то, что не имело на себе общего светского отпечатка. И такова была Наташа, с ее удивлением, радостью и робостью, и даже ошибками во французском языке».
На другой день князь Андрей обедал у Сперанского. Вернулся он домой разочарованным, «стал вспоминать свою петербургскую жизнь за эти четыре месяца, как будто что-то новое. ему стало удивительно, как он мог так долго заниматься такой праздной работой.
На другой день князь Андрей поехал с визитами в некоторые дома. Кроме законов учтивости, по которым ему нужно было быть у Ростовых, князю Андрею хотелось видеть дома эту особенную, оживленную девушку, которая оставила ему приятное воспоминание». У Ростовых князя встретили радушно. После обеда Наташа по просьбе князя Андрея стала петь. «Он был счастлив, и ему вместе с тем было грустно. Ему и в голову не приходило, чтоб он был влюблен в Ростову; он не думал о ней; он только воображал ее себе, и вследствие этого вся жизнь его представлялась ему в новом свете».
Однажды утром к Пьеру приехал Адольф Берг с приглашением к себе на вечер. Среди приглашенных были Борис Друбецкой и Андрей Болконский. Были и Ростовы. На вечере Пьер обратил внимание на перемену, происшедшую в Наташе после бала. Он видел, с какой нежностью смотрит на нее князь Андрей, и решил: что-то важное происходит между ними.
«На другой день князь Андрей поехал к Ростовым обедать. Все в доме чувствовали, для кого ездил князь Андрей, и он, не скрывая, целый день старался быть с Наташей. Не только в душе Наташи, испуганной, но счастливой и восторженной, но во всем доме чувствовался страх перед чем-то важным, имеющим совершиться». В тот же вечер Андрей «сидел у Пьера и говорил ему о своей любви к Наташе и твердо взятом намерении жениться на ней. Для женитьбы нужно было согласие отца, и для этого на другой день князь Андрей уехал к отцу».
Старик Болконский неодобрительно отнесся к решению сына и попросил его отложить женитьбу на год, чтобы проверить чувства. Через три недели вернувшись в Петербург, князь Андрей поехал сразу к Ростовым просить руки Наташи. Получив согласие графини, он объяснился с Наташей и сообщил ей о решении отца.
•«- Это ужасно! Нет, это ужасно, ужасно! — вдруг заговорила Наташа и опять зарыдала. — Я умру, дожидаясь года: это нельзя, это ужасно. — Она взглянула в лицо своего жениха и увидела в нем выражение сострадания и недоумения. — Нет, нет, я все сделаю, — сказала она, вдруг остановив слезы, — я так счастлива!
Отец и мать вошли в комнату и благославили жениха и невесту. С этого дня князь Андрей женихом стал ездить к Ростовым.
Обручения не было, и никому не было объявлено о помолвке Болконского с Наташей; на этом настоял князь Андрей. Он говорил, что так как он причина отсрочки, то он и должен нести всю тяжесть ее. Он говорил, что он навеки связал себя своим словом, но что он не хочет связывать Наташу и предоставляет ей полную свободу».
Накануне отъезда Андрея Наташа была взволнована, но не плакала. «Когда он уехал, она тоже не плакала; но несколько дней она, не плача, сидела в своей комнате, не интересовалась ничем и только говорила иногда: «Ах, зачем он уехал!».
«. Здоровье и характер князя Николая Андреевича Болконского в этот последний год после отъезда сына очень ослабели. Он сделался еще более раздражителен, чем прежде, и все вспышки его беспричинного гнева большей частью обрушивались на княжну Марью.
В середине лета княжна Марья получила неожиданное письмо от князя Андрея из Швейцарии, в котором он сообщал ей странную и неожиданную новость. Князь Андрей сообщал ей о своей помолвке с Ростовой. После многих колебаний, сомнений и молитв княжна Марья передала письмо отцу. На другой день старый князь сказал ей спокойно:
— Напиши брату, чтобы подождал, пока умру. Не долго — скоро развяжу. »
Часть четвертая
В 1809 году Николай Ростов по просьбе матери приехал в Отрадное, чтобы поправить сильно пошатнувшиеся дела семьи. Он попытался уличить в нечестности управляющего Митеньку, но вызвал только неодобрение отца. «После этого молодой Ростов, уже не вступаясь более ни в какие дела, с страстным увлечением занялся еще новыми для него делами псовой охоты, которая в больших размерах была заведена у старого гра фа. Старый граф, всегда державший огромную охоту, теперь же передавший всю охоту в ведение сына, в. день 15-го сентября, развеселясь, собрался сам тоже выехать». В охоте участвовали также Наташа с Петей и дальний родственник Ростовых Михаил Никанорыч, которого они называли ласково дядюшка.
Вечером охотники оказались далеко от дома и заночевали у дядюшки. После ужина хозяин взял гитару и начал играть. «Чуть-чуть что-то смеялось в его лице, с одной стороны под седым усом, особенно смеялось тогда, когда дальше расходилась песня, ускорялся темп и в местах переборов открывалось что-то.
— Прелесть, прелесть, дядюшка! еще, еще! — закричала Наташа, как только он кончил. Она, вскочивши с места, обняла дядюшку и поцеловала его. — Николенька, Николенька! — говорила она, оглядываясь на брата и как бы спрашивая: что же это такое?
Николаю тоже очень понравилась игра дядюшки.
— Ну, ну, голубчик, дядюшка, — таким умоляющим голосом застонала Наташа, как будто жизнь ее зависела от этого. Дядюшка встал, и как будто в нем было два человека — один из них серьезно улыбнулся над весельчаком, а весельчак сделал наивную и аккуратную выходку перед пляской.
— Ну, племянница! — крикнул дядюшка, взмахнув к Наташе рукой, оторвавшей аккорд.
Наташа сбросила с себя платок, который был накинут на ней, забежала вперед дядюшки и, подперши руки в боки, сделала движенье плечами и стала.
Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала,- эта графинечка, воспитанная эмигранткой-француженкой, — этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые pas de chale давно бы должны были вытеснить? Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, неизучаемые, русские, которых и ждал от нее дядюшка. Как только она стала, улыбнулась торжественно, гордо и хитро-весело, первый страх, который охватил было Николая и всех присутствующих, страх, что она не то сделает, прошел, и они уже любовались ею».
Финансовые дела Ростовых расстроились. «Графиня любящим сердцем чувствовала, что дети ее разорятся, что граф не виноват. и искала средств помочь делу. С ее женской точки зрения представлялось только одно средство — же нитьба Николая на богатой невесте. Партия эта была Жюли Карагина, дочь прекрасных, добродетельных матери и отца, с детства известная Ростовым, и теперь богатая невеста по случаю смерти последнего из ее братьев». Об этом графиня и сказала сыну. Николай решил для себя, что не сможет «пожертвовать чувством и честью для состояния», и все больше сближался с Соней. Однако срок его отпуска подходил к концу. Перед отъездом он узнал, что пришло письмо от князя Андрея. Болконский писал, что приезд его задерживается. «Наташа была так же влюблена в своего жениха, так же успокоена этою любовью и так же восприимчива ко всем радостям жизни; но в конце четвертого месяца разлуки с ним на нее начинали находить моменты грусти, против которой она не могла бороться. Ей жалко было самое себя, жалко было, что она так даром, ни для кого, пропадала все это время, в продолжение которого она чувствовала себя столь способной любить и быть любимой.
В доме Ростовых было невесело».
Пришли святки. В один из праздничных дней молодежь решила устроить гулянье. В зале, куда пришли наряженные дворовые, «появилась еще старая барыня в фижмах — это был Николай. Турчанка был Петя. гусар — Наташа и черкес — Соня, с нарисованными пробочными усами и бровями.
Наташа первая дала тон святочного веселья, и это веселье, отражаясь от одного к другому, все более и более усиливалось и дошло до высшей степени в то время, когда все вышли на мороз и, переговариваясь, перекликаясь, смеясь и крича, расселись в сани.
Вскоре после святок Николай объявил матери о своей любви к Соне и о твердом решении жениться на ней». Отец и мать не дали ему благословения. «Николай не мог, как ему казалось, перенести долее этого положения и пошел объясниться с матерью. Николай то умолял мать простить его и Соню и согласиться на их брак, то угрожал матери тем, что, ежели Соню будут преследовать, то он сейчас же женится на ней тайно». Разговор перешел в ссору. «Наташа взялась за дело примирения и довела его до того, что Николай получил обещание от матери в том, что Соню не будут притеснять, и сам дал обещание, что он ничего не предпримет тайно от родителей.
С твердым намерением, устроив в полку свои дела, выйти в отставку и жениться на Соне, Николай, грустный и серьезный, в разладе с родны ми, но, как ему казалось, страстно влюбленный, в начале января уехал в полк».
Ростовы собирались в Москву: «нужно было делать приданое, нужно было продавать дом». В конце января граф с Наташей и Соней поехал в Москву, оставив в деревне графиню.
Часть пятая
Пьер, «без всякой очевидной причины, вдруг почувствовал невозможность вести прежнюю жизнь. Он перестал писать свой дневник, избегал общества братьев, стал опять много пить, опять сблизился с холостыми компаниями и начал вести такую жизнь, что графиня Елена Васильевна сочла нужным сделать ему строгое замечание. Пьер, почувствовав, что она была права, и чтобы не компрометировать свою жену, уехал в Москву. Ему стало в Москве покойно, тепло, привычно и грязно, как в старом халате. Московское общество все, начиная от старух до детей, как своего давно жданного гостя, которого место всегда было готово и не занято, приняло Пьера. Для московского света Пьер был самым милым, добрым, умным, веселым, великодушным чудаком, рассеянным и душевным, русским, старого покроя, барином. Кошелек его всегда был пуст, потому что открыт для всех.
Поживши в Москве несколько времени, он не презирал уже, а начинал любить, уважать и жалеть, так же как и себя, своих по судьбе товарищей. «Все мы исповедуем христианский закон прощения обид и любви к ближнему — закон, вследствие которого мы воздвигли в Москве сорок сороков церквей, а вчера засекли кнутом бежавшего человека, и служитель того же самого закона любви и прощения, священник, давал целовать солдату крест пред казнью». Так думал Пьер, и эта вся общая, всеми признанная ложь, как он ни привык к ней, как будто что-то новое, всякий раз изумляла его. Он испытывал несчастную способность многих, особенно русских людей, — видеть и верить в возможность добра и правды и слишком ясно видеть зло и ложь жизни, для того чтобы быть в силах принимать в ней серьезное участие».
В начале зимы князь Николай Андреич Болконский с дочерью прибыли в Москву. «Для посетителей весь этот старинный дом с огромным трюмо, дореволюционной мебелью, этими лакеями в пудре, и сам прошлого века крутой и умный старик с его кроткою дочерью и хорошенькой француженкой, которые благоговели перед ним, представлял величественно-приятное зрелище. Но посетители не думали о том, что, кроме этих двух-трех часов, во время которых они видели хозяев, было еще двадцать два часа в сутки, во время которых шла тайная внутренняя жизнь дома». Марья не находила удовольствия в светском общении, даже потеряла интерес к своей давней подруге Жюли Карагиной. «Но более, более всего горя доставляла княжне раздражительность ее отца. В последнее время в нем появилась новая черта, более всего мучившая княжну Марью, — это было его большое сближение с m-lle Bourienne. Пришедшая ему в первую минуту по получении известия о намерении сына мысль-шутка о том, что ежели Андрей женится, то и он сам женится на Bourienne, видимо, понравилась ему, и он с упорством последнее время (как казалось княжне Марье), только для того, чтобы ее оскорбить, выказывал особенную ласку к m-lle Bourienne и выказывал свое недовольство к дочери выказываньем любви к Bourienne».
Однажды в минуты негодования и злости князь произнес суровый приговор своей дочери.
«- Нет, матушка, разойтись, разойтись, это вы знайте, знайте! Я теперь больше не могу, — сказал он и вышел из комнаты. И как будто боясь, чтоб она не сумела как-нибудь утешиться, он вернулся к ней и, стараясь принять спокойный вид, прибавил: — Не думайте, чтоб я это сказал вам в минуту сердца, а я спокоен, и я обдумал это; и это будет,- разойтись, поищите себе места. — Но он не выдержал, и с тем озлоблением, которое может быть только у человека, который любит, он, видимо сам страдая, затряс кулаками и прокричал ей:
— И хоть бы какой-нибудь дурак взял ее замуж! — Он хлопнул дверью, позвал к себе m-lle Bourienne и затих в кабинете».
После этого разговора к Болконским на обед съехались шесть избранных персон, среди которых были Пьер и Борис. После обеда Пьер задержался, чтобы объяснить Марье причину визита Друбецкого: «молодой человек обыкновенно из Петербурга приезжает в Москву в отпуск только с целью жениться на богатой невесте». Искренность и открытость Пьера поразили княжну, и она доверила ему свои сокровенные мысли:
«- Ах, как тяжело бывает любить человека близкого и чувствовать, что. ничего (продолжала она дрожащим голосом) не можешь для него
сделать, кроме горя, когда знаешь, что не можешь этого переменить. Тогда одно — уйти, а куда мне уйти? »
В минуты откровения Марья решилась спросить Пьера о Наташе.
«- Умна она? — спросила княжна Марья. Пьер задумался.
— Я думаю, нет, — сказал он, — а впрочем — да. Она не удостаивает быть умной. Да нет, она обворожительна, и больше ничего. — Княжна Марья опять неодобрительно покачала головой.
— Ах, я так желаю любить ее! Вы ей это скажите, ежели увидите ее прежде меня.
— Я слышал, что они на днях будут, — сказал Пьер.
Женитьба на богатой невесте в Петербурге не удалась Борису, и он с этой же целью приехал в Москву. В Москве Борис находился в нерешительности между двумя самыми богатыми невестами — Жюли и княжной Марьей.
Жюли было двадцать семь лет. После смерти своих братьев она стала очень богата. Она была теперь совершенно некрасива; но думала, что она не только так же хороша, но еще гораздо больше привлекательна теперь, чем была прежде. Жюли была особенно ласкова к Борису; жалела о его раннем разочаровании к жизни. Анна Михайловна, часто ездившая к Карагиным, составляя партию матери, между тем наводила верные справки о том, что отдавалось за Жюли (отдавались оба пензенские имения и нижегородские леса).
В то самое время, как кончался срок отпуска Бориса, в Москве и, само собой разумеется, в гостиной Карагиных появился Анатоль Курагин, и Жюли, неожиданно оставив меланхолию, стала очень весела и внимательна к Курагину.
Мысль остаться в дураках и даром потерять весь этот месяц тяжелой меланхолической службы при Жюли и видеть все расписанные уже и употребленные как следует в его воображении доходы с пензенских имений в руках другого — в особенности в руках глупого Анатоля — оскорбляла Бориса. Он поехал к Карагиным с твердым намерением сделать предложение. Жюли заставила Бориса сказать ей все, что говорится в таких случаях, сказать, что он любит ее и никогда ни одну женщину не любил более ее. Она знала, что за пензенские имения и нижегородские леса она могла требовать этого, и она получила то, что требовала».
«Граф Илья Андреич в конце января с Наташей и Соней приехал в Москву» и остановился у Марьи Дмитриевны. «Нужно было воспользоваться присутствием старого князя, чтобы представить ему его будущую невестку». На другой день после приезда граф поехал с Наташей к Николаю Андреевичу. «Не может быть, чтоб они не полюбили меня, — думала Наташа, — меня все всегда любили. И я так готова сделать для них все, что они пожелают, так готова полюбить его — за то, что он отец, а ее за то, что она сестра, что не за что им не полюбить меня!»
Приезд Ростовых вызвал смятение среди слуг. «Наташа с первого взгляда не понравилась княжне Марье. Она ей показалась слишком нарядной, легкомысленно-веселой и тщеславной. Княжна Марья не знала, что прежде, чем она увидала свою будущую невестку, она уже была дурно расположена к ней по невольной зависти к ее красоте, молодости и счастию и по ревности к любви своего брата. Кроме этого непреодолимого чувства антипатии к ней, княжна Марья в эту минуту была взволнована еще тем, что при докладе о приезде Ростовых князь закричал, что ему их не нужно, что пусть княжна Марья принимает, если хочет, а чтобы к нему их не пускали. Наташа была оскорблена замешательством, происшедшим в передней, беспокойством своего отца и неестественным тоном княжны, которая — ей казалось — делала милость, принимая ее. И потому все ей было неприятно. Княжна Марья ей не понравилась. Она казалась ей очень дурной собой, притворной и сухою. Наташа вдруг нравственно съежилась и приняла невольно такой небрежный тон, который еще больше отталкивал от нее княжну Марью».
Вернувшись от Болконских, Наташа долго сидела в своей комнате и рыдала, как ребенок. В этот вечер Ростовы поехали в оперу. «Две замечательно хорошенькие девушки, Наташа и Соня, с графом Ильей Андреичем, которого давно не видно было в Москве, обратили на себя внимание. Наташа похорошела в деревне, как ей все говорили, а в этот вечер, благодаря своему взволнованному состоянию, была особенно хороша. Она поражала полнотой жизни и красоты в соединении с равнодушием ко всему окружающему».
Когда действие на сцене уже началось, в партер вошел Анатоль Курагин. Весь антракт Курагин беседовал с Долоховым, глядя на ложу Ростовых. «Наташа знала, что он говорил про нее, и это доставляло ей удовольствие. Она оглянулась и встретилась с ним глазами. Он, почти улыбаясь, смотрел ей прямо в глаза таким восхищенным, ласковым взглядом, что казалось, странно быть от него так близко, так смотреть на него, быть так уверенной, что нравишься ему, и не быть с ним знакомой». Во время второго акта «Наташа всякий раз, как выглядывала в партер, видела Анатоля Курагина, перекинувшего руку через спинку кресла и смотревшего на нее. Ей приятно было видеть, что он так пленен ею, и не приходило в голову, чтобы в этом было что-нибудь дурное». Элен познакомила Наташу со своим братом. Через пять минут разговора с Анатолем Наташа «чувствовала себя страшно близкой к этому человеку». Когда Ростовы выходили из театра, «Анатоль подошел к ним, вызвал карету и подсаживал их. Подсаживая Наташу, он пожал ей руку выше кисти. Наташа, взволнованная, красная и счастливая, оглянулась на него. Он, блестя своими глазами и нежно улыбаясь, смотрел на нее. Только приехав домой, Наташа могла ясно обдумать все то, что с ней было, и, вдруг вспомнив о князе Андрее, она ужаснулась. какой-то инстинкт говорил ей, что. хотя ничего и не было, — инстинкт говорил ей, что вся прежняя чистота любви к князю Андрею погибла. И она опять в своем воображении повторяла весь свой разговор с Курагиным и представляла себе лицо, жест и нежную улыбку этого красивого и смелого человека, в то время как он пожал ей руку. Наташа произвела сильное впечатление на Курагина. Он за ужином после театра с приемами знатока разобрал перед Долоховым достоинства ее рук, плеч, ног и волос и объявил свое решение приволокнуться за нею. Что могло выйти из этого ухаживания — Анатоль не мог обдумать и знать, как он никогда не знал того, что выйдет из каждого его поступка». На следующий день к Ростовым приехала Элен Безухова с приглашением к себе на вечер. «Анатоль просил ее свести его с Наташей, и для этого она приехала к Ростовым. Мысль свести брата с Наташей забавляла ее». На вечере «Анатоль пригласил Наташу на вальс, и во времявальса он, пожимая ее стан и руку, сказал ей. что он любит ее. — Не говорите мне таких вещей, я обручена и люблю другого, — проговорила она быстро. Она взглянула на него. Анатоль не смутился и не огорчился тем, что она сказала. — Не говорите мне про это. Что мне за дело? — сказал он. — Я говорю, что безумно, безумно влюблен в вас. Разве я виноват, что вы восхитительны. Горячие губы прижались к ее губам, и в ту же минуту она почувствовала себя опять свободною. Вернувшись домой, Наташа не спала всю ночь; ее мучил неразрешимый вопрос, кого она любила: Анатоля или князя Андрея? Князя Андрея она любила — она помнила ясно, как сильно она любила его. Но Анатоля она любила тоже, это было несомненно». На другой день Наташа получила письмо от Анатоля, сочиненное для него Долоховым. В письме говорилось, что участь его решена: быть любимым ею или умереть и, если Наташа скажет «да», то он похитит и увезет ее на край света. Под впечатлением слов Анатоля Наташа написала княжне Марье, «что, пользуясь великодушием князя Андрея, который уезжая дал ей свободу. она не может быть его женой. Все это ей казалось так легко, просто и ясно в эту минуту». Соня, узнав об Анатоле, пришла в ужас: «- Я боюсь, что ты погубишь себя, — решительно сказала Соня, сама испугавшись того, что она сказала. Лицо Наташи выразило злобу. — И погублю, погублю, как можно скорее погублю себя. Не ваше дело. Не вам, а мне дурно будет. Оставь, оставь меня. Я ненавижу тебя. — Наташа! — испуганно взывала Соня. — Ненавижу, ненавижу! И ты мой враг навсегда. И вдруг Соне стало ясно, что у Наташи был какой-нибудь страшный план на нынешний вечер. ..» «Она убежит с ним! — думала Соня. — Она на все способна». Решившись на побег, Наташа написала записку Курагину. Однако записка попала в руки Марьи Дмитриевны, и план похищения провалился. Вскоре в Москву вернулся Пьер, которому Марья Дмитриевна рассказала о случившемся. «Милое впечатление Наташи, которую он знал с детства, не могло соединиться в его душе с новым представлением о ее низости, глупости и жестокости. Но ему все-таки до слез жалко было князя Андрея, жалко было его гордости. И чем больше он жалел своего друга, тем с большим презрением и отвращением думал об этой Наташе, с таким выражением холодного достоинства сейчас прошедшей мимо него по зале. Он не знал, что душа Наташи была преисполнена отчаяния, стыда, унижения и что она не виновата была в том, что лицо ее нечаянно выражало спокойное достоинство и строгость». В разговоре с Наташей Пьер открыл ей, что Анатоль давно женат, потому все его обещания — обман. Затем Безухов поехал к Анатолю и потребовал от него вернуть Наташины письма и сейчас же покинуть Москву. Вернувшись к Марье Дмитриевне, Пьер узнал, что Наташа отравилась мышьяком и, хотя все меры были приняты, и она вне опасности, все еще очень слаба. Через несколько дней приехал князь Андрей. Узнав о случившемся и прочитав письмо к сестре, где Наташа говорила о невозможности их брака, Болконский пожелал увидеть Пьера. Пьер попытался напомнить Андрею об их давнем разговоре. «- Послушайте, помните вы наш спор в Петербурге, — сказал Пьер, — помните о. — Помню, — поспешно отвечал князь Андрей, — я говорил, что падшую женщину надо простить, но я не говорил, что я могу простить. Я не могу». Князь Андрей просил Пьера передать Наташе ее письма к нему и сказать, что она совершенно свободна. «Пьер поехал к Ростовым, чтобы исполнить свое поручение. Наташа, исхудавшая, с бледным и строгим лицом (совсем не пристыженная, какою ее ожидал Пьер), стояла посередине гостиной. — Я знаю, что все кончено, — сказала она поспешно. — Нет, это не может быть никогда. Меня мучает только зло, которое я ему сделала. Скажите только ему, что я прошу его простить, простить, простить меня за все. — Она затряслась всем телом и села на стул. — Для меня все пропало, — сказала она со стыдом и самоунижением. — Все пропало? — повторил он. — Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей. Наташа в первый раз после многих дней заплакала слезами благодарности и умиления. «Куда же можно ехать теперь?» — спросил себя Пьер. При въезде на Арбатскую площадь огромное пространство звездного темного неба от крылось глазам Пьера. Почти в середине этого неба над Пречистенским бульваром, окруженная, обсыпанная со всех сторон звездами, но отличаясь от всех близостью к земле, белым светом и длинным, поднятым кверху хвостом, стояла огромная яркая комета, которая предвещала, как говорили, всякие ужасы и конец света. Но в Пьере светлая звезда эта с длинным лучистым хвостом не возбуждала никакого страшного чувства. Напротив, Пьер радостно, мокрыми от слез глазами, смотрел на эту светлую звезду. » Том третий Часть первая «С конца 1811-го года началось усиленное вооружение и сосредоточение сил Западной Европы , и в 1812 году силы эти. двинулись с Запада на Восток, к границам России, к которым точно так же с 1811-го года стягивались силы России. 12 июня силы Западной Европы перешли границы России, и началась война, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие. Историки с наивной уверенностью говорят, что причинами этого события были обида, нанесенная герцогу Ольденбургскому, несоблюдение континентальной системы, властолюбие Наполеона, твердость Александра, ошибка дипломатов и т. п. Для нас, потомков, — не историков. причины его представляются в неисчислимом количестве. Ничто не было исключительной причиной события, а событие должно было совершиться только потому, что оно должно было совершиться. Фатализм в истории неизбежен для объяснения неразумных явлений. Есть две стороны жизни в каждом человеке: жизнь личная, которая тем более свободна, чем отвлеченнее ее интересы, и жизнь стихийная, роевая, где человек неизбежно исполняет предписанные ему законы. Человек сознательно живет для себя, но служит бессознательным орудием для достижения исторических, общечеловеческих целей. Совершенный поступок невозвратим, и действие его, совпадая во времени с миллионами действий других людей, получает историческое значение. Чем выше стоит человек на общественной лестнице, чем с большими людьми он связан, тем больше власти он имеет на других людей, тем очевиднее предопределенность и неизбежность каждого его поступка. «Сердце царево в руце Божьей». Царь — есть раб истории. История, то есть бессознательная, общая, роевая жизнь человечества, всякой минутой жизни царей пользуется для себя как орудием для своих целей. В исторических событиях так называемые великие люди суть ярлыки, дающие наименование событию, которые, так же как ярлыки, менее всего имеют связи с самым событием. 29-го мая Наполеон выехал из Дрездена. На другой день. обогнав армию, в коляске подъехал к Неману. Неожиданно для всех и противно как стратегическим, так и дипломатическим соображениям, приказал наступление. Русский император между тем более месяца уже жил в Вильне, делая смотры и маневры. Ничто не было готово для войны. В тот самый день, в который Наполеоном был отдан приказ о переходе через Неман и передовые войска его, оттеснив казаков, перешли через русскую границу, Александр проводил вечер на даче Бенигсена — на бале, даваемом генерал-адъютантам». Здесь же император узнал о действиях французов. 13 июня государь отправил письмо к Наполеону, где была выражена надежда в том, что французские войска будут выведены из России. Скорой встречи с французским императором у русского посланника не случилось. Только по прошествии четырех дней Балашев, генерал-адъютант Александра I, был удостоен аудиенции Наполеона. «Наполеон принимал Балашева в том самом доме в Вильне, из которого отправлял его Александр. Несмотря на привычку Балашева к придворной торжественности, роскошь и пышность двора императора Наполеона поразили его. Балашев простоял один минуты две, ожидая. За дверью послышались поспешные шаги. Быстро отворились обе половинки двери, камергер, отворивший, почтительно остановился, ожидая, все затихло, и из кабинета зазвучали другие, твердые, решительные шаги: это был Наполеон. Он только что окончил свой туалет для верховой езды. Он был в синем мундире, раскрытом над белым жилетом, спускавшимся на круглый живот, в белых лосинах, обтягивающих жирные ляжки коротких ног, и в ботфортах. Короткиеволоса его, очевидно, только что были причесаны, но одна прядь волос спускалась книзу над серединой широкого лба. Белая пухлая шея его резко выступала из-за черного воротника мундира; от него пахло одеколоном. На моложавом полном лице его с выступающим подбородком было выражение милостивого и величественного императорского приветствия. Очевидно было, что его не интересовала нисколько личность Балашева. Видно было, что только то, что происходило в его душе, имело интерес для него. Все, что было вне его, не имело для него значения, потому что все в мире, как ему казалось, зависело только от его воли». В разговоре с Балашевым Наполеон был резок и напорист. Он говорил «с тем красноречием и невоздержанием раздраженности, к которому так склонны балованные люди. — Знайте, что ежели вы поколеблете Пруссию против меня, знайте, что я сотру ее с карты Европы, — сказал он с бледным, искаженным злобой лицом, энергическим жестом одной маленькой руки ударяя по другой. — Да, я заброшу вас за Двину, за Днепр и восстановлю против вас ту преграду, которую Европа была преступна и слепа, что позволила разрушить. Да, вот что с вами будет, вот что вы выиграли, удалившись от меня, — сказал он и молча прошел несколько раз по комнате, вздрагивая своими толстыми плечами». Однако эти взрывы гнева не помешали Наполеону пригласить Балашева на обед. «После обеда перешли пить кофе в кабинет Наполеона. — Это та же комната, как мне говорили, в которой жил император Александр. Странно, не правда ли, генерал? — сказал он, очевидно, не сомневаясь в том, что это обращение не могло не быть приятно его собеседнику, так как оно доказывало превосходство его, Наполеона, над Александром. — Чего я не могу понять. это того, что император Александр приблизил к себе всех личных моих неприятелей. Я этого не. понимаю. Он не подумал о том, что я могу сделать то же. И пусть он знает, что я это сделаю, — сказал Наполеон, вставая и отталкивая рукой свою чашку. — Я выгоню из Германии всех его родных. да, я выгоню их. Пусть он готовит для них убежище в России. Наполеон. обращался к Балашеву не как к послу своего врага, а как к человеку, который теперь вполне предан ему и должен радоваться унижению своего бывшего господина. Письмо, привезенное Балашевым, было последнее письмо Наполеона к Александру. Все подробности разговора были переданы русскому императору, и война началась». Князь Андрей искал встречи с Анатолем Курагиным, чтобы вызвать его на дуэль. Но ни в Петербурге, ни в Турции, куда князь направился вместе с армией Кутузова, Курагина Андрей не встретил. «В новой стране и в новых условиях жизни князю Андрею стало жить легче. После измены своей невесты, которая тем сильнее поразила его, чем старательнее он скрывал ото всех произведенное на него действие, для него были тяжелы те условия жизни, в которых он был счастлив, и еще тяжелее были свобода и независимость, которыми он так дорожил прежде. Он не только не думал тех прежних мыслей, которые в первый раз пришли ему, глядя на небо на Аустерлицком поле. но он даже боялся вспоминать об этих мыслях, раскрывавших бесконечные и светлые горизонты. Его интересовали теперь только самые ближайшие, не связанные с прежними, практические интересы, за которые он ухватывался с тем большей жадностью, чем закрытее были от него прежние. Как будто тот бесконечный удаляющийся свод неба, стоявший прежде над ним, вдруг превратился в низкий, определенный, давивший его свод, в котором все было ясно, но ничего не было вечного и таинственного». Когда до Болконского дошла весть о войне с Наполеоном, он попросил у Кутузова перевода в Западную армию. По дороге к месту назначения Андрей заехал в Лысые Горы. В родном доме все внешне выглядело по-прежнему. «Один только Николушка вырос, переменился, разрумянился, оброс курчавыми темными волосами и, сам не зная того, смеясь и веселясь, поднимал верхнюю губку хорошенького ротика точно так же, как ее поднимала покойница маленькая княгиня. Он один не слушался закона неизменности в этом заколдованном, спящем замке. Но хотя по внешности все оставалось по-старому, внутренние отношения. изменились. Старый князь говорил, что ежели он болен, то только от княжны Марьи; что она нарочно мучает и раздражает его; что она баловством и глупыми речами портит маленького князя Николая. Старый князь знал очень хорошо, что он мучает свою дочь, что жизнь ее очень тяжела, но знал тоже, что он не может не мучить ее и что она заслуживает этого». Объясняя сыну сложившиеся отношения в доме, превознося преданность m-lle Bourienne и осуждая неприязнь к ней дочери, старик желал знать мнение Андрея. «- Батюшка, я не хотел быть судьей, — сказал князь Андрей желчным и жестким тоном, — но вы вызвали меня, и я сказал и всегда скажу, что княжна Марья не виновата, а виноваты. виновата эта француженка. — А присудил. присудил. — сказал старик тихим голосом и, как показалось князю Андрею, с смущением, но потом вдруг он вскочил и закричал: — Вон, вон! Чтоб духу твоего тут не было. » После случившегося Андрей пребывал в смятении: он не находил в себе раскаяния в том, что вызвал гнев отца, он не испытывал прежней нежности к сыну. Догадываясь о внутренних переживаяниях брата, княжна Марья сказала ему на прощание: «- Не думай, что горе сделали люди. Люди — орудие его. — Она взглянула немного повыше головы Андрея тем уверенным, привычным взглядом, с которым смотрят на знакомое место портрета. — . Ежели тебе кажется, что кто-нибудь виноват перед тобой, забудь это и прости. Мы не имеем права наказывать. И ты поймешь счастье прощать». Оказавшись вновь в среде высшего армейского офицерства, князь Андрей погрузился в атмосферу «огромного, беспокойного, блестящего и гордого мира». В этом мире существовали различные партии со своими взглядами на ведение военных действий, поддерживаемые той или иной частью светского общества. Общаясь с этими людьми, Андрей понял бесполезность их действий, увидел их беспомощность и амбициозность. «Государь спросил у князя Андрея, где он желает служить, и князь Андрей навеки потерял себя в придворном мире, не попросив остаться при особе государя, а попросив позволения служить в армии». Николай Ростов, вернувшийся из отпуска, был произведен в ротмистры и опять получил свой прежний эскадрон. 13 июля 1812 года Павлоградскому гусарскому полку в первый раз пришлось быть в серьезном деле. «Прежде Ростов, идя в дело, боялся; теперь он не испытывал ни малейшего чувства страха. Не оттого он не боялся, что он привык к огню (к опасности нельзя привыкнуть), но оттого, что он выучился управлять своей душой перед опасностью. Ростов своим зорким охотничьим глазом один из первых увидал. синих французских драгун, преследующих наших улан. Он чутьем чувствовал, что ежели ударить теперь с гусарами на французских драгун, они не устоят; но ежели ударить, то надо было сейчас, сию минуту, иначе будет уже поздно. Ростов. толкнул лошадь, выскакал вперед эскадрона, и не успел он еще скомандовать движение, как весь эскадрон, испытывавший то же, что и он, тронулся за ним. Ростов сам не знал, как и почему он это сделал. Все это он сделал, как он делал на охоте, не думая, не соображая». В результате решительного наступления русских почти все французские драгуны начали отступать. «Ростов, выбрав себе одного из них на серой лошади, пустился за ним. Лошадь Ростова ударила грудью в зад лошади офицера, чуть сбила ее с ног, и в то же мгновенье Ростов, сам не зная зачем, поднял саблю и ударил ею по французу. Офицер упал не столько от удара саблей, который только слегка разрезал ему руку выше локтя, сколько от толчка лошади и от страха. Ростов, сдержав лошадь, отыскивал глазами своего врага, чтобы увидать, кого он победил. Драгунский французский офицер. испуганно щурясь, как будто ожидая всякую секунду нового удара, сморщившись, с выражением ужаса взглянул снизу вверх на Ростова. Лицо его, бледное и забрызганное грязью, белокурое, молодое, с дырочками на подбородке и светлыми голубыми глазами, было самое не для поля сражения, не вражеское лицо, а самое простое комнатное лицо. Еще прежде, чем Ростов решил, что он с ним будет делать, офицер закричал: «Je me rends!»[Сдаюсь! (франц.) ]. Что-то неясное, запутанное, чего он никак не мог объяснить себе, открылось ему взятием в плен этого офицера и тем ударом, который он нанес ему. Ростов все думал об этом своем блестящем подвиге, который, к удивлению его, приобрел ему Георгиевский крест и даже сделал ему репутацию храбреца, — и никак не мог понять чего-то. «Так и они еще больше нашего боятся! — думал он.- Так только-то и есть всего, то, что называется геройством? И разве я это делал для Отечества? И в чем он виноват с своей дырочкой и голубыми глазами? А как он испугался! Он думал, что я убью его. За что ж мне убивать его? У меня рука дрогнула. А мне дали Георгиевский крест. Ничего, ничего не понимаю!» В Москве, в доме Ростовых, все были обеспокоены болезнью Наташи. Множество докторов, приезжавших к больной, не могли облегчить нравственные страдания Наташи. Все лето 1812 года Ростовы провели в Москве, но, «несмотря на отсутствие привычной деревенской жизни, молодость брала свое: горе Наташи начало покрываться слоем впечатлений прожитой жизни, оно перестало такой мучительной болью лежать ей на сердце, начинало становиться прошедшим, и Наташа стала физически оправляться. Внутренний страж твердо воспрещал ей всякую радость. Да и не было в ней всех прежних интересов жизни из того девичьего, беззаботного, полного надежд склада жизни. Чаще и болезненнее всего вспоминала она осенние месяцы, охоту, дядюшку и святки, проведенные с Nicolas в Отрадном. Что бы она дала, чтобы возвратить хоть один день из того времени! Но уж это навсегда было кончено. Предчувствие не обманывало ее тогда, что то состояние свободы и открытости для всех радостей никогда уже не возвратится больше. Но жить надо было. Ей надо было думать, что она не лучше, как она прежде думала, а хуже и гораздо хуже всех, всех, кто только есть на свете. Но этого мало было. Она знала это и спрашивала себя: «Что ж дальше?» А дальше ничего не было. Не было никакой радости в жизни, а жизнь проходила. Наташа, видимо, старалась только никому не быть в тягость и никому не мешать, но для себя ей ничего не нужно было. Она удалялась от всех домашних, и только с братом Петей ей было легко. С ним она любила бывать больше, чем с другими; и иногда, когда была с ним с глазу на глаз, смеялась. Она почти не выезжала из дому и из приезжавших к ним рада была только одному Пьеру. Нельзя было нежнее, осторожнее и вместе с тем серьезнее обращаться с нею, чем обращался с нею граф Безухов. В конце Петровского поста Аграфена Ивановна Белова, отрадненская соседка Ростовых. предложила Наташе говеть, и Наташа с радостью ухватилась за эту мысль. Наташа настояла на том, чтобы. говеть так. как говела Агра-фена Ивановна, то есть всю неделю, не пропуская ни одной вечерни, обедни или заутрени. В церкви всегда было мало народа; Наташа с Беловой становились на привычное место перед иконой Божией матери. и новое для Наташи чувство смирения перед великим, непостижимым, охватывало ее, когда она в этот непривычный час утра, глядя на черный лик Божией матери, освещенный и свечами, горевшими перед ним, и светом утра, падавшим из окна, слушала звуки службы, за которыми она старалась следить, понимая их. Молитвы, которым она больше всего отдавалась, были молитвы раскаяния». В счастливый день Блаженного воскресенья Наташа, вернувшись от причастия, «в первый раз после многих месяцев почувствовала себя спокойной и не тяготящеюся жизнью, которая предстал а ей». «11-го июля, в субботу. Ростовы, по обыкновению, поехали к обедне в домовую церковь Разумовских. Дьякон вышел на амвон. громко и торжественно стал читать слова молитвы: — «Миром Господу помолимся». «Миром, — все вместе, без различия сословий, без вражды, а соединенные братской любовью — будем молиться», — думала Наташа. — «О свышнем мире и о спасении душ наших!» «О мире ангелов и душ всех бестелесных существ, которые живут над нами», — молилась Наташа. Когда молились за воинство, она вспомнила брата и Денисова. Когда молились за плавающих и путешествующих, она вспомнила князя Андрея и молилась за него, и молилась за то, чтобы Бог простил ей то зло, которое она ему сделала. Когда молились за любящих нас, она молилась о своих домашних, об отце, матери, Соне, в первый раз теперь понимая всю свою вину перед ними и чувствуя всю силу своей любви к ним. Когда молились о ненавидящих нас, она. вспомнила Анатоля, сделавшего ей столько зла, и хотя он не был ненавидящий, она радостно молилась за него как за врага. Она ощущала в душе своей благоговейный и трепетный ужас перед наказанием, постигшем людей за их грехи, и в особенности за свои грехи, и просила Бога о том, чтобы он простил их всех и ее и дал бы им всем и ей спокойствия и счастия в жизни. И ей казалось, что Бог слышит ее молитву». «С того дня, как Пьер, уезжая от Ростовых и вспоминая благодарный взгляд Наташи, смотрел на комету, стоявшую на небе, и по чувствовал, что для него открылось что-то новое, — вечно мучивший вопрос о тщете и безумности всего земного перестал представляться ему. Этот страшный вопрос: зачем? к чему? — который прежде представлялся ему в середине всякого занятия, теперь заменился для него не другим вопросом и не ответом на прежний вопрос, а представлением ее. «Я люблю ее, и никто никогда не узнает этого», — думал он». Пьер предчувствовал великие перемены. Один из братьев-масонов открыл ему пророчество относительно Наполеона, выведенное из Апокалипсиса Иоанна Богослова. Предсказание гласило, что в 1812 году наступит предел власти Наполеона. Собственные размышления привели Пьера к тому, что именно он связан какой-то неведомой нитью с этим событием. 12 июля в Москву прибыл государь. Он обратился с просьбой к дворянам выставить ополчение, к купцам — за финансовой поддержкой. Каждый чувствовал личную ответственность: Безухов отдал тысячу человек и деньги на их содержание, старик Ростов согласился на просьбу Пети идти служить в армию и сам поехал записывать его в полк. Часть вторая «Наполеон начал войну с Россией потому, что он не мог не приехать в Дрезден, не мог не отуманиться почестями, не мог не надеть польского мундира. Александр отказывался от всех переговоров потому, что он лично чувствовал себя оскорбленным. Барклай де Толли старался наилучшим образом управлять армией для того, чтобы исполнить свой долг и заслужить славу великого полководца. И так точно, вследствие своих личных свойств, привычек, условий и целей, действовали все те неперечислимые лица, участники этой войны. Они боялись, тщеславились, радовались, негодовали, рассуждали, полагая, что они знают то, что они делают, и что делают для себя, а все были непроизвольными орудиями истории и производили скрытую от них, но понятную для нас работу. Такова неизменная судьба всех практических деятелей, и тем не свободнее, чем выше они стоят в людской иерархии. Провидение заставляло всех этих людей, стремясь к достижению своих личных целей, содействовать исполнению одного огромного результата, о котором ни один человек (ни Наполеон, ни Александр, ни еще менее кто-либо из участников войны) не имел ни малейшего чаяния. Теперь нам ясно, что было в 1812-м году причиной погибели французской армии. Никто не станет спорить, что причиной погибели французских войск Наполеона было, с одной стороны, вступление их в позднее время без приготовления к зимнему походу в глубь России, а с другой стороны, характер, который приняла война от сожжения русских городов и возбуждения ненависти к врагу в русском народе». После отъезда сына князь Николай Андреевич Болконский был деятелен: заложил «новый сад и новый корпус, строение для дворовых». Андрей вскоре прислал письмо, где «просил с покорностью прощения у своего отца за то, что он позволил себе сказать ему, и просил его возвратить ему свою милость». Старый князь ответил ласковым письмом, а затем отдалил от себя француженку. Второе письмо князя Андрея было тревожным. Он «представлял отцу неудобства его положения вблизи от театра войны, и советовал ехать в Москву». Старик Болконский, погруженный в воспоминания и занятый домашними проблемами, не оценил серьезность той опасности, о которой писал сын и говорили его домашние. «Лысые Горы, именье князя Николая Андреевича Болконского, находилось в шестидесяти верстах от Смоленска, позади его, и в трех верстах от Московской дороги». 1 августа, в день получения второго письма от Андрея, князь отправил с поручениями в Смоленск своего управляющего Алпатыча. Пользуясь случаем, «Десаль написал для княжны Марьи письмо к губернатору, которое она подписала». В нем была просьба «уведомить ее о положении дел и о мере опасности, которой подвергаются Лысые Горы. Алпатыч, приехав вечером 4-го августа в Смоленск, остановился. на постоялом дворе, у дворника Ферапонтова. Ферапонтов двенадцать лет тому назад, с легкой руки Алпатыча, купив рощу у князя, начал торговать и теперь имел дом, постоялый двор и мучную лавку в губернии. На другой день Алпатыч. пошел по делам. В присутственных местах, в лавках, на почте все говорили о войске, о неприятеле, который уже напал на город; все спрашивали друг друга, что делать, и все старались успокаивать друг друга». Губернатор не сказал Алпатычу ничего утеши тельного и посоветовал передать князю, чтобы он с семьей незамедлительно ехал в Москву. Выполнив все поручения, Алпатыч собрался в обратную дорогу. «Вдруг послышался странный звук дальнего свиста и удара, и вслед за тем раздался сливающийся гул пушечной пальбы, от которой задрожали стекла. Это было бомбарди-рование, которое в пятом часу приказал открыть Наполеон по городу, из ста тридцати орудий. Народ первое время не понимал значения этого бомбардирования. К сумеркам канонада стала стихать. Алпатыч. кликнув кучера, велел ему выезжать. Когда Алпатыч выезжал из ворот, он увидал, как в отпертой лавке Ферапонтова человек десять солдат с громким говором насыпали мешки и ранцы пшеничной мукой и подсолнухами. В то же время, возвращаясь с улицы в лавку, вошел Ферапонтов. Увидав солдат, он хотел крикнуть что-то, но вдруг остановился и, схватившись за волоса, захохотал рыдающим хохотом. — Тащи все, ребята! Не доставайся дьяволам! — закричал он, сам хватая мешки и выкидывая их на улицу. Некоторые солдаты, испугавшись, выбежали, некоторые продолжали насыпать. Увидав Алпатыча, Ферапонтов обратился к нему. — Решилась! Расея! — крикнул он. — Алпатыч! решилась! Сам запалю. Решилась. — Ферапонтов побежал на двор». На одной из улиц Алпатыч встретил князя Андрея, который передал ему записку сестре: «Смоленск сдают. Лысые Горы будут заняты неприятелем через неделю. Уезжайте сейчас в Москву. » А тем временем в городе сами жители жгли свои дома. «От Смоленска войска продолжали отступать. Неприятель шел вслед за ними. 10-го августа полк, которым командовал князь Андрей, проходил по большой дороге, мимо проспекта, ведущего в Лысые Горы. Жара и засуха стояли более трех недель. Солнце представлялось большим багровым шаром. Ветра не было, и люди задыхались в этой неподвижной атмосфере. Люди шли, обвязавши носы и рты платками. Приходя к деревне, все бросалось к колодцам. Дрались за воду и выпивали ее до грязи. Пожар Смоленска и оставление его были эпохой для князя Андрея. Новое чувство озлобления против врага заставляло его забывать свое горе. Он весь был предан делам своего полка, он был заботлив о своих людях и офицерах и ласков с ними. В полку его называли наш князь, им гордились и его любили». Получив известие об отъезде своих родных из Лысых Гор, Болконский на короткое время заехал в имение. На прощание он сказал Алпа-тычу: «- Уезжай сам, увози, что можешь, и народу вели уходить в Рязанскую или в Подмосковную. » Князь Андрей догнал свой полк на привале, у плотины небольшого пруда. «В проезд по плотине на князя Андрея пахнуло тиной и свежестью пруда. Ему захотелось в воду — какая бы грязная она ни была. Он оглянулся на пруд, с которого неслись крики и хохот. Небольшой мутный с зеленью пруд, видимо, поднялся четверти на две, заливая плотину, потому что он был полон человеческими, солдатскими, голыми барахтавшимися в нем белыми телами, с кирпично-красными руками, лицами и шеями. Все это голое, белое человеческое мясо с хохотом и гиком барахталось в этой грязной луже, как караси, набитые в лейку. Весельем отзывалось это барахтанье, и оттого оно особенно было грустно. Офицер Тимохин, с красным носиком, обтирался на плотине и застыдился, увидав князя, однако решился обратиться к нему: — То-то хорошо, ваше сиятельство, вы бы изволили! — сказал он. — Грязно, — сказал князь Андрей, поморщившись. — Мы сейчас очистим вам. — И Тимохин, еще не одетый, побежал очищать. — Князь хочет. — Какой? Наш князь? — заговорили голоса, и все заторопились так, что насилу князь Андрей успел их успокоить. Он придумал лучше облиться в сарае. «Мясо, тело, chair a canon!»[пушечное мясо (франц.)] — думал он, глядя и на свое голое тело, и вздрагивая не столько от холода, сколько от самому ему непонятного отвращения и ужаса при виде этого огромного количества тел, полоскавшихся в грязном пруде. 7-го августа князь Багратион в своей стоянке Михайловке на Смоленской дороге писал следующее: «Милостивый государь граф Алексей Андреевич. (Он писал Аракчееву, но знал, что письмо его будет прочтено государем, и потому, насколько он был к тому способен, обдумывал каждое свое слово.) Я думаю, что министр уже рапортовал об оставлении неприятелю Смоленска. Больно, грустно, и вся армия в отчаянии, что самое важное место понапрасну бросили. Я клянусь вам моею честью, что Наполеон был в таком мешке, как никогда, и он бы мог потерять половину армии, но не взять Смоленска. Таким образом воевать не можно, и мы можем неприятеля скоро привести в Москву. Итак, я пишу вам правду: готовьте ополчение. Я не виноват, что министр нерешим, трус, бестолков, медлителен и все имеет худые качества. Вся армия плачет совершенно и ругают его насмерть. » «В числе бесчисленных подразделений, которые можно сделать в явлениях жизни, можно подразделить их все на такие, в которых преобладает содержание, другие — в которых преобладает форма. К числу таковых, в противоположность деревенской, земской) губернской, даже московской жизни, можно отнести жизнь петербургскую, в особенности салонную. Эта жизнь неизменна. С 1805 года мы мирились и ссорились с Бонапартом, мы делали конституции и разделывали их, а салон Анны Павловны и салон Элен были точно такие же, какие они были семь лет, другой пять лет назад. В кружок Анны Павловны принимались из французов только легитимисты, и здесь выражалась патриотическая мысль о том, что не надо ездить вофранцузский театр. За военными событиями следилось жадно, и распускались самые выгодные для нашей армии слухи. В кружке Элен, румянцевском, французском, опровергались слухи о жестокости врага и войны и обсуживались все попытки Наполеона к примирению». В светских салонах обсуждали кандидатуру нового главнокомандующего, в частности, с иронией отзывались о предполагаемом назначении Кутузова на этот пост. «24-го июля это было совершенно справедливо. Но 8 августа был собран комитет. для обсуждения дел войны. Комитет решил, что неудачи происходили от разноначалий, и, несмотря на то, что лица, составлявшие комитет, знали нерасположение государя к Кутузову, комитет, после короткого совещания, предложил назначить Кутузова главнокомандующим. И в тот же день Кутузов был назначен полномочным главнокомандующим армий и всего края, занимаемого войсками». И уже на следующий день в свете все восхищались Кутузовым. «В то время как это происходило в Петербурге, французы уже прошли Смоленск и все ближе подвигались к Москве. После Смоленска Наполеон искал сражения за Дорогобужем у Вязьмы, потом у Царева-Займища; но выходило, что по бесчисленному столкновению обстоятельств до Бородина, в ста двадцати верстах от Москвы, русские не могли принять сражения». «Княжна Марья не была в Москве и вне опасности, как думал князь Андрей. После возвращения Алпатыча из Смоленска старый князь как бы вдруг опомнился от сна. Он велел собрать из деревень ополченцев, вооружить их и написал главнокомандующему письмо, в котором извещал его о принятом им намерении оставаться в Лысых Горах до последней крайности. » Княжна Марья осталась с отцом, а Николушка с Десалем отправились в Богучарово, чтобы оттуда ехать в Москву. На другой день после отъезда Николушки старый князь собрался ехать к главнокомандующему, но этому не суждено было свершиться. Ему сделалось плохо и приехавший врач «объявил, что у князя удар правой стороны. В Лысых Горах оставаться становилось все более и более опасным, и на другой день после удара князя повезли в Богучарово. Доктор поехал с ними. Когда они приехали в Богучарово, Десаль с маленьким князем уже уехали в Москву. Надежды на исцеление не было. Княжна Марья день и ночь, почти без сна, следила за ним, и, страшно сказать, она часто следила за ним не с надеждой найти признаки облегчения, но следила, часто желая найти признаки приближения к концу. То, что с годами не приходило ей в голову — мысли о свободной жизни без вечного страха отца, как искушения дьявола, беспрестанно носились в ее воображении. Оставаться в Богучарове становилось опасным. Доктор настаивал на том, что надо везти князя дальше; предводитель прислал чиновника к княжне Марье, уговаривая ее уезжать как можно скорее. Княжна пятнадцатого решилась ехать. » Ночь перед отъездом была тяжелой. Утром доктор сказал, что князю лучше, и Марья пошла к отцу. Его речь стала разборчивой и, обращаясь к дочери, он сказал: «- Спасибо тебе. дочь, дружок. за все, за все. прости. спасибо. прости. спасибо. — И слезы текли из его глаз. » Затем позвал Андрея и, услышав, что он в армии, «все понял и вспомнил, кивнул головой и открыл глаза. — Да,- сказал он явственно и тихо.- Погибла Россия! Погубили! — И он опять зарыдал, и слезы потекли у него из глаз. Княжна Марья не могла более удерживаться и плакала тоже, глядя на его лицо». В тот же день князь Николай Андреевич Болконский умер. «Богучарово было всегда, до поселения в нем князя Андрея, заглазное именье, и мужики богучаровские имели совсем другой характер от лысогорских. Они отличались от них и говором, и одеждой, и нравами. Они назывались степными. Старый князь хвалил их за их сносливость в работе, когда они приезжали подсоблять уборке в Лысых Горах или копать пруды и канавы, но не любил за их дикость. Последнее пребывание в Богучарове князя Андрея, с его нововведениями — больницами, школами и облегчением оброка, — не смягчило их нравов, а, напротив, усилило в них те черты, которые старый князь называл дикостью. Алпатыч, приехав в Богучарово несколько времени перед кончиной старого князя, заметил, что между народом происходило волнение и что, противно тому, что происходило в полосе Лысых Гор. в полосе степной, в богучаровской, крестьяне, как слышно было, имели сношения с французами, получали какие-то бумаги, ходившие между ними, и оставались на местах». Призвав к себе старосту Дрона, Алпатыч сказал, чтобы все крестьяне «собирались идти в Москву и готовили подводы завтра к утру под княжнин обоз». Однако к вечеру подводы не были собраны. «На деревне у кабака была сходка, и на сходке положено было угнать лошадей в лес и не выдавать подвод. Ничего не говоря об этом княжне, Алпатыч. поехал к начальству». Ушедшая в свое горе княжна Марья была в нерешительности относительно отъезда, и m-lle Bourienne предложила ей обратиться за помощью к французскому генералу Рамо. «Чтобы князь Андрей знал, что она во власти французов! Чтоб она, дочь князя Николая Андреича Болконского, просила господина генерала Рамо оказать ей покровительство и пользовалась его благодеяниями!» — эта мысль приводила ее в ужас, заставляла ее содрогаться, краснеть и чувствовать еще не испытанные ею припадки злобы и гордости». Жизнь требовала от Марьи решительных действий. Узнав о бедственном положении крестьян, она решила отдать им весь господский хлеб и призвала их ехать в подмосковное имение, где обещала помощь. Мужики, собравшиеся на сход, отказались от хлеба и решительно не собирались бросать нажитое и уезжать. Положение осложнялось. Случайно оказавшийся в этих местах Николай Ростов узнал от Алпатыча, что «когда княжна велела закладывать, чтобы ехать, мужики вышли большой толпой к амбару и выслали сказать, что они не выпустят княжны из деревни, что есть приказ, чтобы не вывозиться, и они выпрягут лошадей. Княжна Марья, потерянная и бессильная, сидела в зале, в то время как к ней ввели Ростова. Она не понимала, кто он, и зачем он, и что с нею будет. Увидав его русское лицо и по входу его и первым сказанным словам признав его за человека своего круга, она взглянула на него своим глубоким и лучистым взглядом и начала говорить обрывавшимся и дрожавшим от волнения голосом. Ростову тотчас же представилось что-то романтическое в этой встрече. «Беззащитная, убитая горем девушка, одна, оставленная на произвол грубых, бунтующих мужиков! И какая-то странная судьба натолкнула меня сюда! — думал Ростов, слушая ее и глядя на нее. — И какая кротость, благородство в ее чертах и в выражении!» — думал он, слушая ее робкий рассказ. Когда она заговорила о том, что все это случилось на другой день после похорон отца, ее голос задрожал. Она отвернулась и потом, как бы боясь, чтобы Ростов не принял ее слова за желание разжалобить его, вопросительно-испуганно взглянула на него. У Ростова слезы стояли в глазах. Княжна Марья заметила это и благодарно посмотрела на Ростова тем своим лучистым взглядом, который заставлял забывать некрасивость ее лица». Решительные действия Ростова позволили княжне выехать из Богучарова. По дороге в Москву Марья вспоминала Ростова. «Как ни стыдно ей было признаться себе, что она первая полюбила человека, который, может быть, никогда не полюбит ее, она утешала себя мыслью, что никто никогда не узнает этого. Впечатление, произведенное на Ростова княжной Марьей, было очень приятное. Когда он вспоминал про нее, ему становилось весело, и когда товарищи, узнав о бывшем с ним приключении в Богучарове, шутили ему, что он, поехав за сеном, подцепил одну из самых богатых невест в России, Ростов сердился. Для себя лично Николай не мог желать жены лучше княжны Марьи: женитьба на ней сделала бы счастье графини — его матери, и поправила бы дела его отца; и даже — Николай чувствовал это — сделала бы счастье княжны Марьи. Но Соня? И данное слово? И от этого-то Ростов сердился, когда ему шутили о княжне Волконской». «Приняв командование над армиями, Кутузов вспомнил о князе Андрее и послал ему приказание прибыть в главную квартиру. Князь Андрей приехал в Царево-Займище в тот самый день и в то самое время дня, когда Кутузов делал первый смотр войскам. С тех пор как не видал его князь Андрей, Кутузов еще потолстел, обрюзг и оплыл жиром. Но знакомые ему белый глаз, и рана, и выражение усталости в его лице и фигуре были те же». Андрей стал невольным слушателем доклада дежурного генерала. «Одно распоряжение, которое от себя в этот доклад сделал Кутузов, относилось до мародерства русских войск. Дежурный генерал в конце доклада представил светлейшему к подписи бумагу о взыскании с армейских начальников по прошению помещика за скошенный зеленый овес. Кутузов зачмокал губами и закачал головой, выслушав это дело. — В печку. в огонь! И раз навсегда тебе говорю, голубчик, — сказал он, — все эти дела в огонь. Пускай косят хлеба и жгут дрова на здоровье. Я этого не приказываю и не позволяю, но и взыскивать не могу. Без этого нельзя. Дрова рубят — щепки летят. » Через полчаса князя Андрея позвали к Кутузову. Он рассказал главнокомандующему о кончине отца и о том, что видел в Лысых Горах. «- До чего. до чего довели! — проговорил вдруг Кутузов взволнованным голосом, очевидно, ясно представив себе, из рассказа князя Андрея, положение, в котором находилась Россия. — Дай срок, дай срок, — прибавил он с злобным выражением лица и, очевидно, не желая продолжать этого взволновавшего его разговора, сказал: — Я тебя вызвал, чтоб оставить при себе. — Благодарю вашу светлость, — отвечал князь Андрей. — я привык к полку, полюбил офицеров, и люди меня, кажется, полюбили. Мне бы жалко было оставить полк. Умное, доброе и вместе с тем тонко-насмешливое выражение светилось на пухлом лице Кутузова. Он перебил Болконского: — Жалею, ты бы мне нужен был; но ты прав, ты прав. Нам не сюда люди нужны. Советчиков всегда много, а людей нет. Иди с Богом своей дорогой. Я знаю, твоя дорога — это дорога чести». В завершение разговора Кутузов сказал, что, чтобы выиграть военную кампанию, нужно иметь терпение и время. И, говоря о французах, проговорил воодушевленно: «- Верь моему слову. будут у меня лошадиное мясо есть. » Возвращаясь в полк, Андрей думал о Кутузове: «Он понимает, что есть что-то сильнее и значительнее его воли, — это неизбежный ход событий, и он умеет видеть их, умеет понимать их значение и, ввиду этого значения, умеет отрекаться от участия в этих событиях, от своей личной воли, направленной на другое. А главное. почему веришь ему, — это то, что он русский. » «С приближением неприятеля к Москве взгляд москвичей на свое положение не только не делался серьезнее, но, напротив, еще легкомысленнее, как это всегда бывает с людьми, которые видят приближающуюся большую опасность. При приближении опасности всегда два голоса одинаково сильно говорят в душе человека: один весьма разумно говорит о том, чтобы человек обдумал самое чувство опасности и средства для избавления от нее; другой еще разумнее говорит, что слишком тяжело и мучительно думать об опасности, тогда как предвидеть все и спастись от общего хода дела не во власти человека, и потому лучше отвернуться от тяжелого, до тех пор пока оно не наступило, и думать о приятном. В одиночестве человек большей частью отдается первому голосу, в обществе, напротив, — второму. Так было и теперь с жителями Москвы. Давно так не веселились в Москве, как этот год». Губернатор Москвы граф Растопчин распространял по городу афишу со словами: «Я жизнью отвечаю, что злодей в Москве не будет». «Эти слова в первый раз ясно показали Пьеру, что французы будут в Москве. «Поступить на военную службу и ехать в армию или дожидаться?» — в сотый раз задавал себе Пьер этот вопрос». В конце концов Пьер решился. «24-го числа прояснело после дурной погоды, и в этот день после обеда Пьер выехал из Москвы. Ночью, переменя лошадей в Перхушкове, Пьер узнал, что в этот вечер было большое сражение. Рассказывали, что здесь, в Перхушкове, земля дрожала от выстрелов. На вопросы Пьера о том, кто победил, никто не мог дать ему ответа. (Это было сражение 24-го числа при Шевардине.) На рассвете Пьер подъезжал к Можайску. В Можайске и за Можайском везде стояли и шли войска. Пьер торопился скорее ехать вперед, и чем дальше он отъезжал от Москвы и чем глубже погружался в это море войск, тем больше им овладевала тревога беспокойства и не испытанное еще им новое радостное чувство. Это было чувство. необходимости предпринять что-то и пожертвовать чем-то. Он испытывал теперь приятное чувство сознания того, что все то, что составляет счастье людей, удобства жизни, богатство, даже самая жизнь, есть вздор, который приятно откинуть в сравнении с чем-то. С чем, Пьер не мог себе дать отчета, да и не старался уяснить себе, для кого и для чего он находит особенную прелесть пожертвовать всем. Его не занимало то, для чего он хочет жертвовать, но самое жертвование составляло для него новое радостное чувство». «24-го было сражение при Шевардинском редуте, 25-го не было пущено ни одного выстрела ни с той, ни с другой стороны, 26-го произошло Бородинское сражение. Для чего и как были даны и приняты сражения при Шевардине и при Бородине? Для чего было дано Бородинское сражение? Ни для французов, ни для русских оно не имело ни малейшего смысла. Результатом ближайшим было и должно было быть — для русских то, что мы приблизились к погибели Москвы (чего мы боялись больше всего в мире), а для французов то, что они приблизились к погибели всей армии (чего они тоже боялись больше всего в мире). Результат этот был тогда же совершенно очевиден, а между тем Наполеон дал, а Кутузов принял это сражение. До Бородинского сражения наши силы приблизительно относились к французским как пять к шести, а после сражения как один к двум, то есть до сражения сто тысяч к ста двадцати, а после сражения пятьдесят к ста. А вместе с тем умный и опытный Кутузов принял сражение. Наполеон же, гениальный полководец, как его называют, дал сражение, теряя четверть армии и еще более растягивая свою линию. Итак, Бородинское сражение произошло совсем не так, как (стараясь скрыть ошибки наших военачальников и вследствие того умаляя славу русского войска и народа) описывают его. Бородинское сражение не произошло на избранной и укрепленной позиции с несколько только слабейшими со стороны русских силами, а Бородинское сражение, вследствие потери Шевардинского редута, принято было русскими на открытой, почти не укрепленной местности с вдвое слабейшими силами против французов, то есть в таких условиях, в которых не только немыслимо было драться десять часов и сделать сражение нерешительным, но немыслимо было удержать в продолжение трех часов армию от совершенного разгрома и бегства». «25-го утром Пьер выезжал из Можайска. Пьер ехал, оглядываясь по обе стороны дороги, отыскивая знакомые лица и везде встречая только незнакомые военные лица разных родов войск, одинаково с удивлением смотревшие на его белую шляпу и зеленый фрак. » «Кавалеристы идут на сраженье, и встречают раненых, и ни на минуту не задумываются над тем, что их ждет, а идут мимо и подмигивают раненым. А из этих всех двадцать тысяч обречены на смерть, а они удивляются на мою шляпу! Странно!» — думал Пьер, направляясь дальше к Татариновой. Пьер вышел из экипажа и мимо работающих ополченцев взошел на курган, с которого. было видно поле сражения. Из-под горы от Бородина поднималось церковное шествие. Солдаты и офицеры несли большую, с черным ликом в окладе, икону. Это была икона, вывезенная из Смоленска и с того времени возимая за армией. Как только уставшие дьячки (певшие двадцатый молебен) начинали лениво и привычно петь: «Спаси от бед рабы твоя, Богородице», и священник и дьякон подхватывали: «Яко вси по Бозе к тебе прибегаем, яконерушимой стене и предстательству»,- на всех лицах вспыхивало опять выражение сознания торжественности наступающей минуты. Толпа, окружавшая икону, вдруг раскрылась и надавила Пьера. Кто-то, вероятно, очень важное лицо. подходил к иконе. Это был Кутузов, объезжавший позицию. Он, возвращаясь к Татариновои, подошел к молебну. Когда кончился молебен, Кутузов подошел к иконе, тяжело опустился на колена, кланяясь в землю, и долго пытался и не мог встать от тяжести и слабости. Седая голова его подергивалась от усилий. Наконец он встал и с детски-наивным вытягиванием губ приложился к иконе и опять поклонился, дотронувшись рукой до земли. Генералитет последовал его примеру. » Среди свиты Кутузова был Борис Друбецкой. «В начальствовании армией были две резкие, определенные партии: партия Кутузова и партия Бенигсена, начальника штаба. Борис находился при этой последней партии, и никто так, как он, не умел, воздавая раболепное уважение Кутузову, давать чувствовать, что старик плох и что все дело ведется Бенигсеном. Теперь наступила решительная минута сражения, которая должна была или уничтожить Кутузова и передать власть Бенигсену, или, ежели бы даже Кутузов выиграл сражение, дать почувствовать, что все сделано Бенигсеном. Во всяком случае, за завтрашний день должны были быть розданы большие награды и выдвинуты вперед новые люди. И вследствие этого Борис находился в раздраженном оживлении весь день». Он предложил Пьеру поехать с ним осмотреть позиции. Здесь же Пьер столкнулся с Долоховым, который пытался доказать Кутузову свою преданность. До лохов подошел к Безухову, взял его за руку. «- Очень рад встретить вас здесь, граф,- сказал он ему громко и не стесняясь присутствием посторонних, с особенной решительностью и торжественностью.- Накануне дня, в который Бог знает кому из нас суждено остаться в живых, я рад случаю сказать вам, что я жалею о тех недоразумениях, которые были между нами, и желал бы, чтобы вы не имели против меня ничего. Прошу вас простить меня. Пьер, улыбаясь, глядел на Долохова, не зная, что сказать ему. Долохов со слезами, выступившими ему на глаза, обнял и поцеловал Пьера. Через полчаса Кутузов уехал в Татаринову, и Бенигсен со свитой, в числе которой был и Пьер, поехал по линии». «Князь Андрей в этот ясный августовский вечер 25-го числа лежал, облокотившись на руку, в разломанном сарае деревни Князькова, на краю расположения своего полка. Мысли самые простые, ясные и потому страшные мысли не оставляли его в покое. Он знал, что завтрашнее сражение должно было быть самое страшное изо всех тех, в которых он участвовал, и возможность смерти в первый раз в его жизни, безо всякого отношения к житейскому, без соображений о том, как она подействует на других, а только по отношению к нему самому, к его душе, с живостью, почти с достоверностью, просто и ужасно, представилась ему». Он говорил себе: «Слава, общественное благо, любовь к женщине, самое Отечество — как велики казались мне эти картины, какого глубокого смысла казались они исполненными! И все это так просто, бледно, грубо при холодном белом свете того утра, которое я чувствую, поднимается для меня». Он поглядел на полосу берез с их неподвижной желтизной, зеленью и белой корой, блестящих на солнце. «Умереть, чтобы меня убили завтра, чтобы меня не было. чтобы все это было, а меня не было». Он живо представил себе отсутствие себя в этой жизни. И эти березы с их светом и тенью, и эти курчавые облака, и этот дым костров — все вдруг преобразилось для него и показалось чем-то страшным и угрожающим. Мороз пробежал по его спине. Быстро встав, он вышел из сарая и стал ходить». В это время к нему приехал Пьер. Андрею неприятно было видеть друга, «в глазах его и выражении всего лица было больше чем сухость — была враждебность, которую тотчас заметил Пьер». Чтобы не быть с Безуховым наедине, Андрей предложил офицерам, сопровождавшим Пьера, «посидеть у него и напиться чаю». Во время беседы зашел разговор об отстранении Барклая. Андрей это объяснял так: «- Пока Россия была здорова, ей мог служить чужой, и был прекрасный министр, но как только она в опасности, нужен свой, родной человек. » Говоря о предстоящем сражении, Болконский уверенно сказал: « — Успех никогда не зависел и не будет зависеть ни от позиции, ни от вооружения, ни даже от числа; а уж меньше всего от позиции. От того чувства, которое есть во мне, в нем,- он указал на Тимохина, — в каждом солдате. Завтра, что бы там ни было, мы выиграем сражение!» Эти слова поддержал Тимохин. Андрей высказывал давно выстраданные им мысли: «- Я не брал бы пленных. Что такое пленные? Это рыцарство. Французы разорили мой дом и идут разорить Москву, и оскорбили и оскорбляют меня всякую секунду. Они враги мои, они преступники все, по моим понятиям. И так же думает Тимохин и вся армия. Надо их казнить. Ежели они враги мои, то не могут быть друзьями, как бы они там ни разговаривали в Тильзите». После разговора с Андреем Пьер «понял теперь весь смысл и все значение этой войны и предстоящего сражения. Он понял ту скрытую. теплоту патриотизма, которая была во всех тех людях, которых он видел, и которая объясняла ему то, зачем все эти люди спокойно и как будто легкомысленно готовились к смерти». Прощались друзья с мыслью, что это их последняя встреча. Расставшись с Пьером, Андрей вернулся в сарай, «лег на ковер, но не мог спать». Он вспомнил Наташу и улыбнулся, и вдруг его словно обожгли воспоминания об Анатоле: «И до сих пор он жив и весел». «25-го августа, накануне Бородинского сражения, префект дворца французов m-r de Beausset и полковник Fabvier приехали, первый из Парижа, второй из Мадрида, к императору Наполеону в его стоянку у Валуева. Император Наполеон еще не выходил из своей спальни и оканчивал свой туалет. Он, пофыркивая и покряхтывая, поворачивался то толстой спиной, то обросшей жирной грудью под щетку, которою камердинер растирал его тело. Другой камердинер, придерживая пальцем склянку, брызгал одеколоном на выхоленное тело императора с таким выражением, которое говорило, что он один мог знать, сколько и куда надо брызнуть одеколону. Короткие волосы Наполеона были мокры и спутаны на лоб. Но лицо его, хоть опухшее и желтое, выражало физическое удовольствие. » Боссе привез Наполеону подарок от императрицы. «Это был яркими красками написанный Жераром портрет мальчика, рожденного от Наполеона и дочери австрийского императора, которого почему-то все называли королем Рима. Весьма красивый курчавый мальчик, со взглядом, похожим на взгляд Христа в Сикстинской мадонне, изображен был играющим на бильбоке. Шар представлял земной шар, а палочка в другой руке изображала скипетр. С свойственной итальянцам способностью изменять произвольно выражение лица, Наполеон подошел к портрету и сделал вид задумчивой нежности. Он чувствовал, что то, что он скажет и сделает теперь, — есть история. После завтрака Наполеон, в присутствии Боссе, продиктовал свой приказ по армии. В приказе было: «. Пусть позднейшее потомство с гордостью вспомнит о ваших подвигах в сей день. Да скажут о каждом из вас: он был в великой битве под Москвою!» Весь этот день 25 августа, как говорят его историки, Наполеон провел на коне, осматривая местность, обсуживая планы, представляемые ему его маршалами, и отдавая лично приказания своим генералам». Вернувшись в ставку, он продиктовал диспозицию сражения, из которой ничего не было исполнено. «Многие историки говорят, что Бородинское сражение не выиграно французами потому, что у Наполеона был насморк», но «не Наполеон распоряжался ходом сраженья, потому что. во время сражения он не знал про то, что происходило впереди его. Стало быть, и то, каким образом люди убивали друг друга, происходило не по воле Наполеона, а шло независимо от него, по воле сотен тысяч людей, участвовавших в общем деле. Наполеону казалось только, что все дело происходило по воле его. И потому вопрос о том, был ли у Наполеона насморк, не имеет для истории большего интереса, чем вопрос о насморке последнего фурштатского солдата. В половине шестого Наполеон верхом ехал к деревне Шевардину. Начинало светать, небо расчистило, только одна туча лежала на востоке. Покинутые костры догорали в слабом свете утра. Вправо раздался густой одинокий пушечный выстрел, заколебался воздух; четвертый, пятый раздались близко и торжественно где-то справа. Еще не отзвучали первые выстрелы, как раздались еще другие, еще и еще, сливаясь и перебивая один другой. Наполеон подъехал со свитой к Шевардинскому редуту и слез с лошади. Игра началась». «Вернувшись от князя Андрея в Горки, Пьер. тотчас же заснул». Когда он очнулся на следующее утро, везде слышалась пальба. Пьер направился к кургану, где уже «была толпа военных. и виднелась голова Кутузова с его белой с красным околышем фуражкой и седым затылком, утонувшим в плечи. Войдя на курган, Пьер. замер от восхищенья перед красотою зрелища». «Везде — спереди, справа, слева — виднелись войска. Все это было оживленно, величественно и неожиданно; но то, что более всего поразило Пьера,- это был вид самого поля сражения. Все. двигалось или казалось движущимся, потому что туман и дым тянулись по всему этому пространству. Эти дымы выстрелов и, страшно сказать, звуки их производили главную красоту зрелища. Пьеру захотелось быть там, где были эти дымы, эти блестящие штыки и пушки, это движение, эти звуки. Он оглянулся на Кутузова и на его свиту, чтобы сверить свое впечатление с другими. Все точно так же, как и он, и, как ему казалось, с тем же чувством смотрели вперед, на поле сражения. На их лицах светилась теперь та скрытая теплота (chaleur latente) чувства, которое Пьер замечал вчера и которое он понял совершенно после своего разговора с князем Андреем». Пьер решил поехать за генералом, который только что получил задание от Кутузова. «Генерал, за которым скакал Пьер, спустившись под гору, круто повернул влево, и Пьер, потеряв его из вида, вскакал в ряды пехотных солдат, шедших впереди его. Он пытался выехать из них то вправо, то влево; но везде были солдаты, с одинаково озабоченными лицами, занятыми каким-то невидным, но, очевидно, важным делом. Все с одинаково недовольно-вопросительным взглядом смотрели на этого толстого человека в белой шляпе, неизвестно для чего топчущего их своею лошадью». Сам того не зная, Пьер оказался на батарее Раевского. «Солдаты неодобрительно покачивали головами, глядя на Пьера. Но когда все убедились, что этот человек в белой шляпе не только не делал ничего дурного, но или смирно сидел на откосе вала, или с робкой улыбкой, учтиво сторонясь перед солдатами, прохаживался по батарее под выстрелами так же спокойно, как по бульвару, тогда понемногу чувство недоброжелательного недоуменья к нему стало переходить в ласковое и шутливое участие, подобное тому, которое солдаты имеют к своим животным: собакам, петухам, козлам и вообще животным, живущим при воинских командах. Солдаты эти сейчас же мысленно приняли Пьера в свою семью, присвоили себе и дали ему прозвище. «Наш барин» прозвали его и про него ласково смеялись между собой. Одно ядро взрыло землю в двух шагах от Пьера. Он, обчищая взбрызнутую ядром землю с платья, с улыбкой оглянулся вокруг себя. — И как это вы не боитесь, барин, право! — обратился к Пьеру краснорожий широкий солдат, оскаливая крепкие белые зубы. — А ты разве боишься? — спросил Пьер. — А то как же? — отвечал солдат. — Ведь она не помилует. Она шмякнет, так кишки вон. Нельзя не бояться,- сказал он, смеясь». Перекатная пальба усиливалась. Все внимание Пьера поглощали «наблюдения за тем, как бы семейным (отделенным от всех других) кружком людей, находившихся на батарее. К десяти часам уже человек двадцать унесли с батареи; два орудия были разбиты, чаще и чаще на батарею попадали снаряды и залетали, жужжа и свистя, дальние пули. Но люди, бывшие на батарее, как будто не замечали этого; со всех сторон слышался веселый говор и шутки. Пьер замечал, как после каждого попавшего ядра, после каждой потери все более и более разгоралось общее оживление. Как из придвигающейся грозовой тучи, чаще и чаще, светлее и светлее вспыхивали на лицах всех этих людей (как бы в отпор совершающегося) молнии скрытого, разгорающегося огня». Пытаясь быть полезным, Пьер вызвался принести ящик с резервными боеприпасами. Но ему не удалось выполнить поручение — его оглушило разрывом снаряда. Придя в себя, Пьер возвратился на батарею. «Толпы раненых, знакомых и незнакомых Пьеру, русских и французов, с изуродованными страданием лицами, шли, ползли и на носилках неслись с батареи. Пьер вошел на курган, где он провел более часа времени, и из того семейного кружка, который принял его к себе, он не нашел никого. «Нет, теперь они оставят это, теперь они ужаснутся того, что они сделали!» — думал Пьер, бесцельно направляясь за толпами носилок, двигавшихся с поля сражения». «Главное действие Бородинского сражения произошло на пространстве тысячи сажен между Бородиным и флешами Багратиона. От Шевардинского редута, на котором стоял Наполеон, флеши находились на расстоянии версты, а Бородино более чем в двух верстах расстояния по прямой линии, и поэтому Наполеон не мог видеть того, что происходило там, тем более что дым, сливаясь с туманом, скрывал всю местность» . Обстоятельства в сражении беспрестанно менялись. В результате те распоряжения, которые давали император, а также маршалы и генералы, не участвовавшие в самих военных действиях, резко приводились в исполнение. «Большей частью выходило противное тому, что они приказывали. Генералы Наполеона — Даву, Ней и Мюрат, находившиеся в близости этой области огня и даже иногда заезжавшие в нее, несколько раз вводили в эту область огня стройные и огромные массы войск. Но противно тому, что неизменно совершалось во всех прежних сражениях, вместо ожидаемого известия о бегстве неприятеля, стройные массы войск возвращались оттуда расстроенными, испуганными толпами. Они вновь устроивали их, но людей все становилось меньше. Наполеон испытывал тяжелое чувство, подобное тому, которое испытывает всегда счастливый игрок, безумно кидавший свои деньги, всегда выигрывавший и вдруг, именно тогда, когда он рассчитал все случайности игры, чувствующий,-что чем более обдуман его ход, тем вернее он проигрывает. Войска были те же, генералы те же, те же были приготовления, та же диспозиция. он сам был тот же, он это знал, он знал, что он был даже гораздо опытнее и искуснее теперь, чем он был прежде, даже враг был тот же, как под Аустерли-цем и Фридландом; но страшный размах руки падал волшебно-бессильно. Все те прежние приемы, бывало, неизменно увенчиваемые успехом. уже были употреблены, и. не было победы. Сражения уже не было. Было продолжавшееся убийство, которое ни к чему не могло привести ни русских, ни французов ». «Кутузов сидел, понурив седую голову и опустившись тяжелым телом, на покрытой ковром лавке, на том самом месте, на котором утром его видел Пьер. Он не делал никаких распоряжений, а только соглашался или не соглашался на то, что предлагали ему. Долголетним военным опытом он знал и старческим умом понимал, что руководить сотнями тысяч человек, борющихся со смертью, нельзя одному человеку, и знал, что решают участь сраженья не распоряжения главнокомандующего, не место, на котором стоят войска, не количество пушек и убитых людей, а та неуловимая сила, называемая духом войска, и он следил за этой силой и руководил ею, насколько это было в его власти. Общее выражение лица Кутузова было сосредоточенное, спокойное внимание и напряжение, едва превозмогавшее усталость слабого и старого тела. В третьем часу атаки французов прекратились. На всех лицах, приезжавших с поля сражения, и на тех, которые стояли вокруг него, Кутузов читал выражение напряженности, дошедшей до высшей степени. Кутузов был доволен успехом дня сверх ожидания. Но физические силы оставляли старика. — Кайсаров! — крикнул Кутузов своего адъютанта. — Садись пиши приказ на завтрашний день. А ты, — обратился он к другому, — поезжай по линии и объяви, что завтра мы атакуем. И по неопределимой, таинственной связи, поддерживающей во всей армии одно и то же настроение, называемое духом армии и составляющее главный нерв войны, слова Кутузова, его приказ к сражению на завтрашний день, передалась одновременно во все концы войска». Полк князя Андрея был в резервах. Во втором часу дня его выдвинули на промежуток между Семеновским оврагом и батареей Раевского, куда «был направлен усиленно-сосредоточенный огонь» неприятеля. «Сначала князь Андрей, считал своею обязанностью возбуждать мужество солдат и показывать им пример, прохаживался по рядам; но потом он убедился, что ему нечему и нечем учить их». Князь Андрей, «нахмуренный и бледный», ходил по лугу. «- Берегись! — послышался испуганный крик солдата, и, как свистящая на быстром полете, приседающая на землю птичка, в двух шагах от князя Андрея, подле лошади батальонного командира, негромко шлепнулась граната. Лошадь первая, не спрашивая того, хорошо или дурно было высказывать страх, фыркнула, взвилась, чуть не сронив майора, и отскакала в сторону. Ужас лошади сообщился людям. — Ложись! — крикнул голос адъютанта, прилегшего к земле. Князь Андрей стоял в нерешительности. Граната, как волчок, дымясь, вертелась между ним и лежащим адъютантом, на краю пашни и луга, подле куста полыни. «Неужели это смерть? — думал князь Андрей, совершенно новым, завистливым взглядом глядя на траву, на полынь и на струйку дыма, вьющуюся от вертящегося черного мячика.- Я не могу, я не хочу умереть, я люблю жизнь, люблю эту траву, землю, воздух. » — Он думал это и вместе с тем помнил о том, что на него смотрят. — Стыдно, господин офицер! — сказал он адъютанту. — Какой. — он не договорил. В одно и то же время послышался взрыв, свист осколков как бы разбитой рамы, душный запах пороха — и князь Андрей рванулся в сторону и, подняв кверху руку, упал на грудь». Ополченцы на носилках отнесли его на перевязочный пункт, где внесли в палатку и «положили на только что очистившийся стол. Все, что он видел вокруг себя, слилось для него в одно общее впечатление обнаженного, окровавленного человеческого тела, которое, казалось, наполняло всю низкую палатку, как несколько недель тому назад в этот жаркий, августовский день это же тело наполняло грязный пруд по Смоленской дороге. Да, это было то самое тело, та самая chair a canon[мясо для пушек (франц.)], вид которой еще тогда, как бы предсказывая теперешнее, возбудил в нем ужас. На другом столе, около которого толпилось много народа, на спине лежал большой, полный человек с закинутой назад головой (вьющиеся волосы, их цвет и форма головы показались странно знакомы князю Андрею). Человек этот судорожно рыдал и захлебывался. Два доктора молча. что-то делали над красной ногой этого человека». К Болконскому подошел доктор, ощупал его рану и тяжело вздохнул. «Мучительная боль внутри живота заставила князя Андрея потерять сознание. Когда он очнулся, разбитые кости бедра были вынуты, клоки мяса отрезаны, и рана перевязана. Ему прыскали в лицо водою. Как только князь Андрей открыл глаза, доктор нагнулся над ним, молча поцеловал его в губы и поспешно отошел. После перенесенного страдания князь Андрей чувствовал блаженство, давно не испытанное им. В несчастном, рыдающем, обессилевшем человеке, которому только что отняли ногу, он узнал Анатоля Курагина. Анатоля держали на руках и предлагали ему воду в стакане, края которого он не мог поймать дрожащими, распухшими губами. Анатоль тяжело всхлипывал. Князь Андрей вспомнил все, и восторженная жалость и любовь к этому человеку наполнили его счастливое сердце. «Сострадание, любовь к братьям, к любящим, любовь к ненавидящим нас, любовь к врагам — да, та любовь, которую проповедовал Бог на земле, которой меня учила княжна Марья и которой я не понимал; вот отчего мне жалко было жизни, вот то, что еще оставалось мне, ежели бы я был жив. Но теперь уже поздно. Я знаю это!» «Страшный вид поля сражения, покрытого трупами и ранеными, в соединении с тяжестью головы и с известиями об убитых и раненых двадцати знакомых генералах и с сознанием бес-сильности своей прежде сильной руки произвели неожиданное впечатление на Наполеона, который обыкновенно любил рассматривать убитых и раненых, испытывая тем свою душевную силу (как он думал). Желтый, опухлый, тяжелый, с мутными глазами, красным носом и охриплым голосом, он сидел на складном стуле, невольно прислушиваясь к звукам пальбы и не поднимая глаз. Он в эту минуту не хотел для себя ни Москвы, ни победы, ни славы. (Какой нужно было ему еще славы?) Одно, чего он желал теперь,- отдыха, спокойствия и свободы. Никогда, до конца жизни, не мог понимать он ни добра, ни красоты, ни истины, ни значения своих поступков, которые были слишком противоположны добру и правде, слишком далеки от всего человеческого, для того чтобы он мог понимать их значение. Он не мог отречься от своих поступков, восхваляемых половиной света, и потому должен был отречься от правды и добра и всего человеческого». Над полем сражения «прежде столь весело-красивым, с его блестками штыков и дымами в утреннем солнце, стояла теперь мгла сырости и дыма и пахло странной кислотой селитры и крови. Собрались тучки, и стал накрапывать дождик на убитых, на раненых, на испуганных, и на изнуренных, и на сомневающихся людей. Как будто он говорил: «Довольно, довольно, люди. Перестаньте. Опомнитесь. Что вы делаете?». Не один Наполеон испытывал то похожее на сновиденье чувство. но все генералы, все участвовавшие и не участвовавшие солдаты французской армии. испытывали одинаковое чувство ужаса перед тем врагом, который, потеряв половину войска, стоял так же грозно в конце, как и в начале сражения. Нравственная сила французской, атакующей армии была истощена. Победа нравственная, та, которая убеждает противника в нравственном превосходстве своего врага и в своем бессилии, была одержана русскими под Бородиным. Прямым следствием Бородинского сражения было беспричинное бегство Наполеона из Москвы, возвращение по старой Смоленской дороге, погибель пятисоттысячного нашествия и погибель наполеоновской Франции, на которую в первый раз под Бородиным была наложена рука сильнейшего духом противника». Часть третья «Русские войска, отступив от Бородина, стояли у Филей. Кутузов на Поклонной горе, в шести верстах от Дорогомиловской заставы, вышел из экипажа и сел на лавку на краю дороги. Огромная толпа генералов собралась вокруг него. Граф Растопчин, приехав из Москвы, присоединился к ним. Все это блестящее общество, разбившись на несколько кружков, говорило между собой о выгодах и невыгодах позиции, о положении войск, о предполагаемых планах, о состоянии Москвы, вообще о вопросах военных. Из всех разговоров этих Кутузов видел одно: защищать Москву не было никакой физической возможности. Один страшный вопрос занимал его. «Неужели это я допустил до Москвы Наполеона, и когда же я это сделал? Когда это решилось. » В просторной, лучшей избе мужика Андрея Савостьянова в два часа собрался совет. Мужики, бабы и дети мужицкой большой семьи теснились в черной избе через сени. Одна только внучка Андрея, Малаша, шестилетняя девочка, которой светлейший, приласкав ее, дал за чаем кусок сахара, оставалась на печи в большой избе. Малаша робко и радостно смотрела с печи на лица, мундиры и кресты генералов, одного за другим входивших в избу и рассаживавшихся в красном углу, на широких лавках под образами. Сам дедушка, как внутренно называла Малаша Кутузова, сидел от них особо, в темном углу за печкой. Он сидел, глубоко опустившись в складное кресло, и беспрестанно покряхтывал и расправлял воротник сюртука, который, хотя и расстегнутый, все как будто жал его шею. Бенигсен открыл совет вопросом: «Оставить ли без боя священную и древнюю столицу России или защищать ее?». Все лица нахмурились, и в тишине слышалось сердитое кряхтенье и покашливанье Кутузова. Все глаза смотрели на него. Малаша тоже смотрела на дедушку. Она ближе всех была к нему и видела, как лицо его сморщилось: он точно собрался плакать. Но это продолжалось недолго. — Священную древнюю столицу России! — вдруг заговорил он, сердитым голосом повторяя слова Бенигсена и этим указывая на фальшивую ноту этих слов.- Позвольте вам сказать, ваше сиятельство, что вопрос этот не имеет смысла для русского человека. Вопрос, для которого я просил собраться этих господ, это вопрос военный. Вопрос следующий: «Спасенье России в армии. Выгоднее ли рисковать потерею армии и Москвы, приняв сраженье, или отдать Москву без сражения? Вот на какой вопрос я желаю знать ваше мнение». В завершении прений Кутузов сказал: «- Господа, я слышал ваши мнения. Некоторые будут несогласны со мной. Но я (он остановился) властью, врученной мне государем и отечеством, я — приказываю отступление. Отпустив генералов, Кутузов долго сидел, облокотившись на стол, и думал все о том же страшном вопросе: «Когда же, когда же наконец решилось то, что оставлена Москва? Когда было сделано то, что решило вопрос, и кто виноват в этом?» — Этого, этого я не ждал,- сказал он вошедшему к нему, уже поздно ночью, адъютанту Шнейдеру,- этого я не ждал! Этого я не думал! — Вам надо отдохнуть, ваша светлость,- сказал Шнейдер. — Да нет же! Будут же они лошадиное мясо жрать, как турки,- не отвечая, прокричал Кутузов, ударяя пухлым кулаком по столу,- будут и они, только бы. » «Сознание. того, что Москва будет взята, лежало в русском московском обществе 12-го года. Те, которые стали выезжать из Москвы еще в июле и начале августа, показали, что они ждали этого. Те, которые выезжали с тем, что они могли захватить, оставляя дома и половину имущества, действовали так вследствие того скрытого (latent) патриотизма, который выражается не фразами, не убийством детей для спасения отечества и т. п. неестественными действиями, а который выражается незаметно, просто, органически и потому производит всегда самые сильные результаты. Они ехали потому, что для русских людей не могло быть вопроса: хорошо ли или дурно будет под управлением французов в Москве. Под управлением французов нельзя было быть: это хуже всего. Граф же Растопчин. не понимал значения совершающегося события, а хотел только что-то сделать сам, удивить кого-то, что-то совершить патриотически-геройское. и старался своей маленькой рукой то поощрять, то задерживать течение громадного, уносившего его вместе с собой, народного потока». «Элен, возвратившись вместе с двором из Вильны в Петербург, находилась в затруднительном положении. В Петербурге Элен пользовалась особым покровительством вельможи, занимавшего одну из высших должностей в государстве. В Вильне же она сблизилась с молодым иностранным принцем». Элен решила связать с одним из них свою дальнейшую судьбу. Она приняла католичество, тем самым, как ей казалось, отказавшись от нравственных обязательств перед Пьером. Ей удалось сделать так, что по «Петербургу. распространился слух не о том, что Элен хочет развестись с своим мужем», а о том, что «несчастная, интересная Элен находится в недоуменье. за кого из двух ей выйти замуж. В начале августа дело Элен совершенно определилось, и она написала своему мужу (который ее очень любил, как она думала) письмо, в котором извещала его о своем намерении выйти замуж за NN и о том, что она вступила в единую истинную религию и что она просит его исполнить все те необходимые для развода формальности, о которых передаст ему податель сего письма. Это письмо было привезено в дом Пьера в то время, как он находился на Бородинском поле». В конце Бородинского сражения, сбежав с батареи Раевского, Пьер шел с толпами солдат. «Пройдя версты три по большой Можайской дороге, Пьер сел на краю ее». В середине ночи трое солдат развели подле него огонь и принялись готовить еду. Узнав, что Пьер — ополченный офицер, потерявший своих, солдаты предложили ему поесть. Пьер чувствовал «необходимость умалить как возможно свое общественное положение, чтобы быть ближе и понятнее для солдат». Он «подсел к огню и стал есть кавардачок, то кушанье, которое было в котелке и которое ему казалось самым вкусным из всех кушаний, которые он когда-либо ел». Утром вместе с солдатами он пришел в Можайск. На постоялом дворе, где Пьер остановился, не было места, и ему пришлось лечь в свою коляску. «Слава Богу, что этого нет больше,- подумал Пьер, закрываясь с головой. — О, как ужасен страх и как позорно я отдался ему! А они. они все время, до конца были тверды, спокойны. » — подумал он. Они в понятии Пьера были солдаты — те, которые были на батарее, и те, которые кормили его, и те, которые молились на икону. Они — эти странные, неведомые ему доселе они, ясно и резко отделялись в его мысли от всех других людей. «Солдатом быть, просто солдатом! — думал Пьер, засыпая. — Войти в эту общую жизнь всем существом, проникнуться тем, что делает их такими. Но как скинуть с себя все это лишнее, дьявольское, все бремя этого внешнего человека. Война есть наитруднейшее подчинение свободы человека законам Бога. Простота есть покорность Богу; от него не уйдешь. И они просты. Они не говорят, но делают». Пьер встал и, велев догонять себя, пошел пешком через город. Догнавшую его коляску Пьер отдал знакомому раненому генералу. «30-го числа Пьер вернулся в Москву». Растопчин, к которому он отправился, не заезжая домой, настоятельно советовал уезжать из Москвы. На другой день утром Пьер, поспешно одевшись, вышел из дома через заднее крыло. «С тех пор и до конца московского разорения никто из домашних Безуховых, несмотря на все поиски, не видал больше Пьера и не знал, где он находился». «Ростовы до 1-го сентября, то есть до кануна вступления неприятеля в Москву, оставались в городе». Все в доме готовились к отъезду, только Наташа и Петя не помогали родителям. Они смеялись и радовались. «Пете было весело оттого, что, уехав из дома -мальчиком, он вернулся (как ему говорили все) молодцом-мужчиной», что «попал в Москву, где на днях будут драться. Наташа же была весела потому, что она слишком долго была грустна. потому, что был человек, который ею восхищался (восхищение других была та мазь колес, которая была необходима для того, чтобее машина совершенно свободно двигалась), и Петя восхищался ею. Наташе совестно было ничего не делать в доме. но душа ее не лежала к этому делу; а она не могла и не умела делать что-нибудь не от всей души, не изо всех сил». 31 августа на улице около дома Ростовых остановились подводы с ранеными. Наташа, видя их бедственное положение, предложила разместить раненых в доме. За обедом Петя рассказывал московские новости. «Он говорил, что нынче народ разбирал оружие в Кремле, что в афише Растопчина хоть и сказано, что он клич кликнет дня за два, но что уж сделано распоряжение, наверное, о том, чтобы завтра весь народ шел на Три Горы с оружием, и что там будет большое сражение». Поздней ночью в дом к Ростовым попал еще один раненый. Это был князь Андрей Болконский. «Наступил последний день Москвы. Была ясная веселая осенняя погода. Было воскресенье. Как и в обыкновенные воскресенья, благовестили к обедне во всех церквах. Никто, казалось, не мог понять того, что ожидает Москву. Фабричные, дворовые и мужики огромной толпой, в которую замешались чиновники, семинаристы, дворяне, в этот день рано утром вышли на Три Горы. Постояв там и не дождавшись Растопчина и убедившись в том, что Москва будет сдана, эта толпа рассыпалась по Москве, по питейным домам и трактирам. Цены на оружие, на золото, на телеги и лошадей все шли возвышаясь, а цены на бумажки и на городские вещи все шли уменьшаясь. С вечера и рано утром 1-го сентября на двор к Ростовым приходили посланные денщики и слуги от раненых офицеров и притаскивались сами раненые, помещенные у Ростовых и в соседних домах, и умоляли людей Ростовых похлопотать о том, чтоб им дали подводы для выезда из Москвы». Граф, узнав об этом, хоть и нерешительно, но приказал помочь раненым. Зато графиня была в ужасе. В это время приехал Берг и, рассказывая о событиях на фронте, не приминул упомянуть о своем желании сейчас же приобрести для Веры шифоньерку и туалет. «Граф сморщился» и вместе с Наташей вышел из комнаты. Вскоре Наташа, узнав, что недовольство матери вызвано желанием «отдать все подводы под раненых, с изуродованным злобой лицом, как буря ворвалась в комнату и быстрыми шагами подошла к матери. — Это нельзя, маменька; это ни на что не похоже. Маменька, ну что нам-то, что мы увезем, вы посмотрите только, что на дворе. Маменька. Это не может быть. Граф стоял у окна и, не поворачивая лица, слушал слова Наташи. Вдруг он засопел носом и приблизил свое лицо к окну. Графиня взглянула на дочь, увидала ее пристыженное за мать лицо, увидала ее волнение, поняла, отчего муж ее теперь не оглядывается на нее, и с растерянным видом оглянулась вокруг себя. — Ах, да делайте, как хотите! Разве я мешаю кому-нибудь! — сказала она, еще не вдруг сдаваясь. — Яйца. яйца курицу учат. — сквозь счастливые слезы проговорил граф и обнял жену, которая рада была скрыть на его груди свое пристыженное лицо». С радостными возгласами Наташа выбежала на улицу. «Раненые повыползали из своих комнат и с радостными бледными лицами окружили подводы. В соседних домах тоже разнесся слух, что есть подводы, и на двор к Ростовым стали приходить раненые из других домов. Многие из раненых просили не снимать вещей и посадить их сверху. Но раз начавшееся дело свалки вещей уже не могло остановиться. Было все равно, оставлять все или половину. Соня не переставая хлопотала тоже; но цель хлопот ее была противоположна цели Наташи. Она убирала те вещи, которые должны были остаться; записывала их, по желанию графини, и старалась захватить с собой как можно больше». Подводы Ростовых вместе с ранеными тронулись в путь. Здесь был и умирающий Болконский, но Соня и графиня не сказали об этом Наташе. Около Сухаревой башни Наташа увидела Пьера «в кучерском кафтане, шедшего по улице с нагнутой головой и серьезным лицом, подле маленького безбородого старичка, имевшего вид лакея». Он не смог объяснить своего странного вида, лишь сказал, что остается в Москве. Пьер встретил Ростовых в тот момент, когда в мужицкой одежде, приобретенной для него Герасимом, он ходил покупать пистолет. Герасим был слугой покойного Баздеева, в доме которого Пьер ночевал и скрывался, покинув свое жилище. «1-го сентября в ночь отдан приказ Кутузова об отступлении русских войск через Москву на Рязанскую дорогу. В десять часов утра 2-го сентября Наполеон стоял между своими войсками на Поклонной горе и смотрел на открывавшееся перед ним зрелище». Французский император ждал депутации. «Москва между тем была пуста. В ней были еще люди, в ней оставалась еще пятидесятая часть всех бывших прежде жителей, но она была пуста. Она была пуста, как пуст бывает домирающий обезматочевший улей. Хотя и оборванные, голодные, измученные и уменьшенные до 1/3 части своей прежней численности, французы вступили в Москву еще в стройном порядке. Это было измученное, истощенное, но еще боевое войско. Но это было войско только до той минуты, пока солдаты этого войска не разошлись по квартирам. Как только люди полков стали расходиться по пустым и богатым домам, так навсегда уничтожалось войско и образовались не жители и не солдаты, а что-то среднее, называемое мародерами. И Москва все дальше и дальше всасывала их в себя. Точно, как вследствие того, что нальется вода на сухую землю, исчезает вода и сухая земля; точно так же вследствие того, что голодное войско вошло в обильный, пустой город, уничтожилось войско, и уничтожился обильный город; и сделалась грязь, сделались пожары и мародерство. Расходившееся звездой по Москве всачивание французов в день 2-го сентября достигло квартала, в котором жил теперь Пьер, только к вечеру. Пьер находился после двух последних, уединенно и необычайно проведенных ночей в состоянии, близком к сумасшествию. Всем существом его овладела одна неотвязная мысль. Он должен был, скрывая свое имя, остаться в Москве, встретить Наполеона и убить его, с тем чтобы или погибнуть, или прекратить несчастье всей Европы, происходившее, по мнению Пьера, от одного Наполеона». 2 сентября Ростовы и раненые, ехавшие с ними, разместились в селе Большие Мытищи. «Наташа с утра, когда ей сказали про рану и присутствие князя Андрея, решила, что она должна видеть его. Она не знала, для чего это должно было, но она знала, что свидание будет мучительно, и тем более она была убеждена, что оно было необходимо». Ночью, когда все заснули, Наташа пошла в избу, где лежал князь Андрей. «Он был такой же, как всегда; но воспаленный цвет его лица, блестящие глаза, устремленные восторженно на нее, а в особенности нежная детская шея, выступавшая из отложного воротника рубашки, давали ему особый, невинный, ребяческий вид, которого, однако, она никогда не видала в князе Андрее. Она подошла к нему и быстрым, гибким, молодым движением стала на колени. Он улыбнулся и протянул ей руку. Наташа, та самая живая Наташа, которую изо всех людей в мире ему более всего хотелось любить той новой, чистой божеской любовью, которая была теперь открыта ему, стояла перед ним на коленях. — Простите меня за то, что я сде. лала,- чуть слышно, прерывистым шепотом проговорила Наташа и чаще стала, чуть дотрагиваясь губами, целовать руку. — Я люблю тебя больше, лучше, чем прежде,- сказал князь Андрей, поднимая рукой ее лицо так, чтобы он мог глядеть в ее глаза. Глаза эти, налитые счастливыми слезами, робко, сострадательно и радостно-любовно смотрели на него. Худое и бледное лицо Наташи с распухшими губами было более, чем некрасиво, оно было страшно. Но князь Андрей не видел этого лица, он видел сияющие глаза, которые были прекрасны. С этого дня, во время всего дальнейшего путешествия Ростовых, на всех отдыхах и ночлегах, Наташа не отходила от раненого Болконского, и доктор должен был признаться, что он не ожидал от девицы ни такой твердости, ни такого искусства ходить за ранеными». 3 сентября Пьер проснулся с твердым намерением совершить задуманное. «Подпоясав кафтан и надвинув шапку, Пьер. вышел на улицу. Он, как что-то страшное и чуждое ему, с поспешностью и ужасом нес в себе свое намерение». На одной из улиц он встретил семью чиновника, окруженную домашними пожитками. Мать семейства бросилась к его ногам с просьбой спасти ее дочь в горевшем доме. Отправившись с дворовой девкой к их дому, Пьер нашел девочку в саду под скамейкой. Когда он возвратился со спасенным ребенком, то «заметил грузинское или армянское семейство, состоявшее из красивого. очень старого человека. старухи такого же типа и молодой женщины. Очень молодая женщина эта показалась Пьеру совершенством восточной красоты». Пока он искал родителей девочки, к этой семье подошли двое французов. Один снял со старика сапоги, другой начал срывать ожерелье с шеи молодой женщины. Пьер бросился на помощь. «Пьер был в том восторге бешенства, в котором он ничего не помнил и в котором его силы удесятерялись. Он бросился на босого француза и, прежде чем тот успел вынуть свой тесак, уже сбил его с ног и молотил по нем кулаками. Послышался одобрительный крик окружавшей толпы, в то же время из-за угла показался конный разъезд французских уланов. Уланы рысью подъехали к Пьеру и французу и окружили их. Пьер ничего не помнил из того, что было дальше. Он помнил, что он бил кого-то, его били и что под конец он почувствовал, что руки его связаны, что толпа французских солдат стоит вокруг него и обыскивает его платье». Пьер был арестован и вместе с другими помещен на гауптвахту. Том четвертый Часть первая «Спокойная, роскошная, озабоченная только призраками, отражениями жизни, петербургская жизнь шла по-старому; и из-за хода этой жизни надо было делать большие усилия, чтобы сознавать опасность и то трудное положение, в котором находился русский народ». 27 августа, «во время молебствия во дворце по случаю дня рождения государя, князь Волконский был вызван из церкви и получил пакет от князя Кутузова. Это было донесение Кутузова, писанное в день сражения из Татариновой, Кутузов писал, что русские не отступили ни на шаг, что французы потеряли гораздо более нашего, что он доносит второпях с поля сражения, не успев еще собрать последних сведений. Стало быть, это была победа». В дальнейшем несколько дней Кутузов не давал вестей, и об оставлении Москвы государь узнал из донесения Растопчина. «Девять дней после отступления Москвы в Петербург приехал посланный от Кутузова официальным известием об оставлении Москвы. Посланный этот был француз Мишо». Он сообщил государю о желании солдат сражаться до победы и об опасении, что будет заключен мир с французами. Александр I с выражением твердой решимости в глазах произнес: «- Наполеон или я. Мы больше не можем царствовать вместе. Я узнал его теперь, и он меня больше не обманет. » «Значение совершавшегося тогда в России события тем незаметнее было, чем ближе было в нем участие человека. Николай Ростов без всякой цели самопожертвования, а случайно, так как война застала его на службе, принимал близкое и продолжительное участие в защите Отечества и потому без отчаяния и мрачных заключений смотрел на то, что совершалось тогда в России. За несколько дней до Бородинского сражения Николай получил деньги, бумаги и, послав вперед гусар, на почтовых поехал в Воронеж». На балу у губернатора, куда он был приглашен, он познакомился с тетушкой княжны Марьи, Анной Игнатьевной Мальвинцевой. Губернаторша, будучи старинной знакомой графини Ростовой, вызвалась сосватать Ростова к Волконской. Княжна Марья со своим племянником жила в Воронеже. «Она была печальна. Впечатление потери отца, соединявшееся в ее душе с погибелью России. все сильнее и сильнее чувствовалось ей». Марья тревожилась о брате. «Она была озабочена воспитанием племянника, для которого она чувствовала себя постоянно неспособной». Тем временем губернаторша приехала к Мальвинцевой. Она поведала ей свои планы и получила одобрение. Через два дня Ростов посетил дом, где жила Марья. «С той минуты как она увидала это милое, любимое лицо, какая-то новая сила жизни овладела ею и заставила ее, помимо ее воли, говорить и действовать. Лицо ее, с того времени как вошел Ростов, вдруг преобразилось. Как вдруг с неожиданной поражающей красотою выступает на стенках расписного и резного фонаря та сложная искусная художественная работа, казавшаяся прежде грубою, темною и бессмысленною, когда зажигается свет внутри: так вдруг преобразилось лицо Марьи. В первый раз вся та чистая духовная внутренняя работа, ее страдания, стремление к добру, покорность, любовь, самопожертвование — все это светилось теперь в этих лучистых глазах, в тонкой улыбке, в каждой черте ее нежного лица. Ростов увидал все это так же ясно, как будто он знал всю ее жизнь. Он чувствовал, что существо, бывшее перед ним, было совсем другое, лучше, чем все те, которые он встречал до сих пор, и лучшее, чем он сам». После этой встречи Николай часто думал о Марье. «Чудная должно быть девушка! Вот именно, ангел! — говорил он сам с собою.- Отчего я не свободен, отчего я поторопился с Соней?». Мечтания о Соне имели в себе что-то веселое, игрушечное. Но думать о княжне Марье всегда было трудно и немного страшно. И, умиленный воспоминанием о княжне Марье, он начал молиться так, как он давно не молился». «Казавшийся неразрешимым узел, который связывал свободу Ростова, был разрушен. неожиданным. письмом Сони». Она писала, что дает ему полную свободу. Николай не мог знать, что в глубине души Соня не желала отказываться от него, несмотря на просьбы графини. Она как бы делала уступку, надеясь, что Болконский выздоровеет и они с Наташей поженятся. Это означало бы невозможность брака Николая и Марьи как родственников. Находясь в плену, Пьер испытал страшное потрясение: на его глазах был расстрелян человек. «На всех лицах русских, на лицах французских солдат, офицеров, всех без исключения, он читал такой же испуг, ужас и борьбу, какие были в его сердце. «Да кто же это делает наконец? Они все страдают так же, как и я. Кто же? Кто же?» — на секунду блеснуло в душе Пьера. С той минуты, как Пьер увидал это страшное убийство, совершенное людьми, не хотевшими этого делать, в душе его как будто вдруг выдернута была та пружина, на которой все держалось. Он чувствовал, что возвратиться к вере в жизнь — не в его власти». Пьера поместили в барак военнопленных. Он обратил внимание на маленького человека, сидевшего рядом с ним. Это был солдат Апшеронского полка Платон Каратаев, попавший в плен из госпиталя. Пьер, познакомившись поближе с Каратаевым, «чувствовал, что прежде разрушенный мир теперь с новой красотой, на каких-то новых и незыблемых основах, воздвигался в его душе. Платон Каратаев остался навсегда в душе Пьера самым сильным и дорогим воспоминанием и олицетворением всего русского, доброго и круглого. Вся фигура Платона в его подпоясанной веревкою французской шинели, в фуражке и лаптях, была круглая, голова была совершенно круглая, спина, грудь, плечи, даже руки, которые он носил, как бы всегда собираясь обнять что-то, были круглые; приятная улыбка и большие карие нежные глаза были круглые. Платону Каратаеву должно было быть за пятьдесят лет. Лицо его, несмотря на мелкие круглые морщинки, имело выражение невинности и юности; голос у него был приятный и певучий. Но главная особенность его речи состояла в непосредственности и спорости. Физические силы его и поворотливость были таковы первое время плена, что, казалось, он не понимал, что такое усталость и болезнь. Каждый день утром и вечером он, ложась, говорил: «Положи, Господи, камушком, подними калачиком»; поутру, вставая, всегда одинаково пожимая плечами, говорил: «Лег — свернулся, встал — встряхнулся». Поговорки, которые наполняли его речь, не были те, большей частью неприличные и бойкие поговорки, которые говорят солдаты, но это были те народные изречения, которые кажутся столь незначительными, взятые отдельно, и которые получают вдруг значение глубокой мудрости, когда они сказаны кстати. Привязанностей, дружбы, любви, как понимал их Пьер, Каратаев не имел никаких; но он любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком. Платон Каратаев был для всех остальных пленных самым обыкновенным солдатом. Но для Пьера, каким он представился в первую ночь, непостижимым, круглым и вечным олицетворением духа простоты и правды, таким он и остался навсегда». Жизнь Платона, «как он сам смотрел на нее, не имела смысла как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица целого, которое он постоянно чувствовал». Княжна Марья, узнав от Ростова о тяжелом ранении брата (об этом писала сыну графиня), собралась с племянником ехать к Андрею. Приехав в Троицкое, она почувствовала, «что настроение всех окружающих было так далеко от того, что было в ее душе». Лишь появление Наташи изменило ее состояние. «Но не успела княжна взглянуть на лицо Наташи, как она поняла, что это был ее искренний товарищ по горю, и потому ее друг. Она бросилась ей навстречу и, обняв ее, заплакала на ее плече. На взволнованном лице Наташи, когда она вбежала в комнату, было только одно выражение — выражение любви, беспредельной любви к нему, к ней, ко всему тому, что было близко любимому человеку, выражение жалости, страданья за других и страстного желанья отдать себя всю для того, чтобы помочь им. Видно было, что в эту минуту ни одной мысли о себе, о своих отношениях к нему не было в душе Наташи». Князь Андрей был при смерти. «В словах, в тоне его, в особенности во взгляде этом — холодном, почти враждебном взгляде — чувствовалась страшная для живого человека отчужденность от всего мирского. Он, видимо, с трудом понимал теперь все живое; но вместе с тем чувствовалось, что он не понимал живого не потому, чтобы он был лишен силы понимания, но потому, что он понимал что-то другое, «такое, чего не понимали и не могли понять живые и что поглощало его всего». Когда семилетний Николушка увидел отца, то все понял «и, не плача, вышел из комнаты, молча подошел к Наташе, вышедшей за ним, застенчиво взглянул на нее задумчивыми прекрасными глазами; приподнятая румяная верхняя губа его дрогнула, он прислонился к ней головой и заплакал. С этого дня он избегал Десаля, избегал ласкавшую его графиню и либо сидел один, либо робко подходил к княжне Марье и к Наташе, которую он, казалось, полюбил еще более своей тетки, и тихо и застенчиво ласкался к ним. Последние часы Андрея прошли обыкновенно и просто. И княжна Марья и Наташа, не отходившие от него, чувствовали это». Часть вторая «После Бородинского сражения, занятия неприятелем Москвы и сожжения ее, важнейшим эпизодом войны 1812 года историки признают движение русской армии с Рязанской на Калужскую дорогу и к Тарутинскому лагерю — так называемый фланговый марш за Красной Пахрой. Заслуга Кутузова не состояла в каком-нибудь гениальном, как это называют, стратегическом маневре, а в том, что он один понимал значение совершавшегося события. Он один понимал уже тогда значение бездействия французской армии, он один продолжал утверждать, что Бородинское сражение была победа; он один. все силы свои употреблял на то, чтобы удержать русскую армию от бесполезных сражений. В месяц грабежа французского войска в Москве и спокойной стоянки русского войска под Тарутином совершилось изменение в отношении силы обоих войск (духа и численности), вследствие которого преимущество силы оказалось на стороне русских». Было решено дать французам сражение у Тарутина. «Наполеон вступает в Москву после блестящей победы de la Moskowa; сомнения в победе не может быть, так как поле сражения остается за французами. Русские отступают и отдают столицу. Москва, наполненная провиантом, оружием, снарядами и несметными богатствами, — в руках Наполеона. Русское войско, вдвое слабейшее французского, в продолжение месяца не делает ни одной попытки нападения. Положение Наполеона самое блестящее. Для того, чтобы двойными силами навалиться на остатки русской армии и истребить ее, для того, чтобы выговорить выгодный мир или, в случае отказа, сделать угрожающее движение на Петербург, для того, чтобы даже, в случае неудачи, вернуться в Смоленск или в Вильну, или остаться в Москве, — для того, одним словом, чтобы удержать то блестящее положение, в котором находилось в то время французское войско, казалось бы, не нужно особенной гениальности. Для этого нужно было сделать самое простое и легкое: не допустить войска до грабежа, заготовить зимние одежды, которых достало бы в Москве на всю армию, и правильно собрать находившийся в Москве более чем на полгода (по показанию французских историков) провиант всему войску. Наполеон, этот гениальнейший из гениев и имевший власть управлять армиею, как утверждают историки, ничего не сделал этого». Известие о Тарутинском сражении привело французское войско в движение. «Положение всего войска было подобно положению раненого животного, чувствующего свою погибель и не знающего, что оно делает. Шорох Тарутинского сражения спугнул зверя, и он бросился вперед на выстрел, добежал до охотника, вернулся назад, опять вперед, опять назад и, наконец, как всякий зверь, побежал назад, по самому невыгодному, опасному пути, но по знакомому, старому следу. Наполеон, представляющийся нам руководителем всего этого движения (как диким представлялась фигура, вырезанная на носу корабля, силою, руководящею корабль), Наполеон во все это время своей деятельности был подобен ребенку, который, держась за тесемочки, привязанные внутри кареты, воображает, что он правит». Кутузов, узнав о выходе французских войск из Москвы, повернулся «к красному углу избы, черневшему от образов. — Господи, создатель мой! Внял ты молитве нашей. — дрожащим голосом сказал он, сложив руки. — Спасена Россия. Благодарю тебя, Господи! — И он заплакал». Наполеон выбрал гибельный для армии путь отступления: путь по разоренной ими же земле, по Смоленской дороге. Часть третья «Одним из самых осязательных и выгодных отступлений от так называемых правил войны есть действие разрозненных людей против людей, жмущихся в кучу. Такого рода действия всегда проявляются в войне, принимающей на родный характер. Действия эти состоят в том, что, вместо того чтобы становиться толпой против толпы, люди расходятся врозь, нападают поодиночке и тотчас же бегут, когда на них нападают большими силами, а потом опять нападают, когда представляется случай. Это делали гверильясы в Испании; это делали горцы на Кавказе; это делали русские в 1812-м году. Войну такого рода называли партизанскою. Партизанская война началась со вступления неприятеля в Смоленск. 24-го августа был учрежден первый партизанский отряд Давыдова, и вслед за его отрядом стали учреждаться другие. Чем дальше подвигалась кампания, тем более увеличивалось число этих отрядов. Партизаны уничтожали Великую армию по частям. Они подбирали те опадавшие листья, которые сами собою сыпались с иссохшего дерева — французского войска, и иногда трясли это дерево. В октябре, в то время как французы бежали к Смоленску, этих партий различных величин и характеров были сотни. Был дьячок начальником партии, взявший в месяц несколько сот пленных. Была старостиха Василиса, побившая сотни французов ». 21 октября в отряд Денисова прискакал посыльный офицер. «Офицер этот, очень молоденький мальчик, с широким румяным лицом и быстрыми, веселыми глазами, подскакал к Денисову и подал ему промокший конверт. — От генерала, — сказал офицер, — извините, что не совсем сухо. Офицер этот был Петя Ростов». Петя горел желанием остаться у Денисова, и тот ему не отказал. Среди людей Денисова выделялся Тихон Щербатый, «один из самых нужных людей в партии. Он был мужик из Покровского под Гжатью. Тихон, сначала исправлявший черную работу раскладки костров, доставления воды, обдирания лошадей и т. п., скоро оказал большую охоту и способность к партизанской войне. Он по ночам уходил на добычу и всякий раз приносил с собой платье и оружие французское, а когда ему приказывали, то приводил и пленных. Денисов отставил Тихона от работ, стал брать его с собою в разъезды и зачислил в казаки. Тихон не любил ездить верхом и всегда ходил пешком, никогда не отставая от кавалерии. Оружие его составляли мушкетон, который он носил больше до смеха, пика и топор, которым он владел, как волк владеет зубами, одинаково легко выбирая ими блох из шерсти и перекусывая толстые кости. Тихон одинаково верно, со всего размаха, раскалывал топором бревна и, взяв топор за обух, выстрагивал им тонкие колышки и вырезывал ложки. В партии Денисова Тихон занимал свое особенное, исключительное место. Когда надо было сделать что-нибудь особенно трудное и гадкое — выворотить плечом в грязи повозку, за хвост вытащить из болота лошадь, ободрать ее, залезть в самую середину французов, пройти в день по пятьдесят верст, — все указывали, посмеиваясь, на Тихона. Тихон был самый полезный и храбрый человек в партии. Никто больше его не открыл случаев нападения, никто больше его не побрал и не побил французов; и вследствие этого он был шут всех казаков, гусаров и сам охотно поддавался этому чину». Еще один человек из отряда Денисова вызывал у Пети восхищение — Дол охов. «Петя в армии слышал много рассказов про необычайные храбрость и жестокость Долохова с французами». Петя решил: «Непременно поеду с Долоховым во французский лагерь. Он может, и я могу». Разведка оказалась удачной, и Петя, в приподнятом настроении вернувшись в лагерь, где шла подготовка к захвату французов с русскими пленными и транспортом, ощутил себя «в волшебном царстве, в котором ничего не было похожего на действительность». Он сел на фуру и попросил казака наточить ему саблю. «Петя стал закрывать глаза и покачиваться. Капли капали. Шел тихий говор. Лошади заржали и подрались. Храпел кто-то. — Ожиг, жиг, ожиг, жиг. — свистела натачиваемая сабля. И вдруг Петя услыхал стройный хор музыки, игравшей какой-то неизвестный, торжественно сладкий гимн. Петя был музыкален, так же как Наташа, и больше Николая, но никогда не учился музыке, не думал о музыке, и потому мотивы, неожиданно приходившие ему в голову, были для него особенно новы и привлекательны. Музыка играла все слышнее и слышнее. Напев разрастался, переходил из одного инструмента в другой. Происходило то, что называется фугой, хотя Петя не имел ни малейшего понятия о том, что такое фуга. Каждый инструмент, то похожий на скрипку, то на трубы — но лучше и чище, чем скрипки и трубы,- каждый инструмент играл свое и, не доиграв еще мотива, сливался с другим, начинавшим почти то же, и с третьим, и с четвертым, и все они сливались в одно и опять разбегались, и опять сливались то в торжественно церковное, то в блестящее и победное. «Ах, да, ведь это я во сне, — качнувшись вперед, сказал себе Петя. — Это у меня в ушах. А может быть, это моя музыка. Ну, опять. Валяй моя музыка! Ну. » Петя не знал, как долго это продолжалось: он наслаждался, все время удивлялся своему наслаждению и жалел, что некому сообщить его. Его разбудил ласковый голос Лихачева. Из караулки вышел Денисов и, окликнув Петю, приказал собираться». Во время атаки Петя с криком «ура!» ворвался в ворота дома, где были французы. «Французы в колеблющемся густом дыме одни бросали оружие и выбегали из кустов навстречу казакам, другие бежали под гору к пруду. Петя скакал на своей лошади вдоль по барскому двору и, вместо того чтобы держать поводья, странно и быстро махал обеими руками и все дальше и дальше сбивался с седла на одну сторону. Лошадь, набежав на тлевший в утреннем свете костер, уперлась, и Петя тяжело упал на мокрую землю. Казаки видели, как быстро задергались его руки и ноги, несмотря на то, что голова его не шевелилась. Пуля пробила ему голову. — Убит?! — вскрикнул Денисов, увидав еще издалека то знакомое ему, несомненно безжизненное положение, в котором лежало тело Пети. И казаки с удивлением оглянулись на звуки, похожие на собачий лай, с которыми Денисов быстро отвернулся, подошел к плетню и схватился за него. В числе отбитых Денисовым и Долоховым русских пленных был Пьер Безухов». «В плену, в балагане, Пьер узнал не умом, а всем существом своим, жизнью, что человек сотворен для счастья, что счастье в нем самом, в удовлетворении естественных человеческих потребностей, и что все несчастье происходит не от недостатка, а от излишка; но теперь, в эти последние три недели похода, он узнал еще новую, утешительную истину — он узнал, что на свете нет ничего страшного. Он узнал, что так как нет положения, в котором бы человек был счастлив и вполне свободен, так и нет положения, в котором бы он был бы несчастлив и несвободен. Теперь только Пьер понял всю силу жизненности человека и спасительную силу перемещения внимания, вложенную в человека, подобную тому спасительному клапану в паровиках, который выпускает лишний пар, как только плотность его превышает известную норму. Он не видал и не слыхал, как пристреливали отсталых пленных, хотя более сотни из них уже погибли таким образом. Он не думал о Каратаеве, который слабел с каждым днем и, очевидно, скоро должен был подвергнуться той же участи. Еще менее Пьер думал о себе. Чем труднее становилось его положение, чем страшнее была будущность, тем независимее от того положения, в котором он находился, приходили ему радостные и успокоительные мысли, воспоминания и представления». Последний раз Пьер видел Каратаева на одном из привалов, когда тот сидел прислонившись к березе. «Каратаев смотрел на Пьера своими добрыми, круглыми глазами, подернутыми теперь слезою, и, видимо, подзывал его к себе, хотел сказать что-то. Но Пьеру слишком страшно было за себя. Он сделал так, как будто не видал его взгляда, и поспешно отошел. Когда пленные опять тронулись, Пьер оглянулся назад. Каратаев сидел на краю дороги, у березы; и два француза что-то говорили над ним. Пьер не оглядывался больше. Он шел, прихрамывая, в гору. Сзади, с того места, где сидел Каратаев, послышался выстрел. » На очередном привале Пьер заснул. «Опять события действительности соединились с сновидениями, и опять кто-то, сам ли он или кто другой, говорил ему мысли. » «Жизнь есть все. Жизнь есть Бог. Все перемещается и движется, и это движение есть Бог. И пока есть жизнь, есть наслаждение самосознания божества. Любить жизнь, любить Бога. Труднее и блаженнее всего любить эту жизнь в своих страданиях, в безвинности страданий». «Каратаев!» — вспомнилось Пьеру». Именно в этот день отряд Денисова освободил пленных. «С 28-го октября, когда начались морозы, бегство французов получило только более трагический характер замерзающих и нажаривающихся насмерть у костров людей и продолжающих в шубах и колясках ехать с награбленным добром императора, королей и герцогов; но в сущности своей процесс бегства и разложения французской армии со времени выступления из Москвы нисколько не изменился. Русские, умиравшие наполовину, сделали все, что можно сделать и должно было сделать для достижения достойной народа цели. Цель народа была одна: очистить свою землю от нашествия. Цель эта достигалась, во-первых, сама собою, так как французы бежали, и потому следовало только не останавливать это движение. Во-вторых, цель эта достигалась действиями народной войны, уничтожавшей французов, и, в-третьих, тем, что большая русская армия шла следом за французами, готовая употребить силу в случае остановки движения французов». Часть четвертая Когда умирает любимый человек, «кроме ужаса, ощущаемого перед уничтожением жизни, чувствуется разрыв и духовная рана, которая. иногда убивает, иногда залечивается, но всегда болит. После смерти князя Андрея Наташа и княжна Марья одинаково чувствовали это. Они, нравственно согнувшись и зажмурившись от грозного, нависшего над ними облака смерти, не смели взглянуть в лицо жизни. Княжна Марья, по своему положению одной независимой хозяйки своей судьбы, опекунши и воспитательницы племянника, первая была вызвана жизнью из того мира печали, в котором она жила первые две недели. Наташа оставалась одна и с тех пор, как княжна Марья стала заниматься приготовлениями к отъезду, избегала и ее. В конце декабря, в черном шерстяном платье, с небрежно связанной пучком косой, худая и бледная, Наташа сидела с ногами в углу дивана, напряженно комкая и распуская концы пояса, и смотрела на угол двери. Быстро и неосторожно, с испуганным. выражением лица, в комнату вошла горничная Дуняша. — Пожалуйте к папаше, скорее, — сказала Дуняша с особенным и оживленным выражением. — Несчастье, о Петре Ильиче. письмо, — всхлипнув, проговорила она. Вдруг как электрический ток пробежал по всему существу Наташи. Что-то страшно больно ударило ее в сердце. Она почувствовала страшную боль; ей показалось, что что-то отрывается в ней и что она умирает. Но вслед за болью она почувствовала мгновенно освобождение от запрета жизни, лежавшего на ней. Увидав отца и услыхав из-за двери страшный, грубый крик матери, она мгновенно забыла себя и свое горе. Наташа не помнила, как прошел этот день, ночь, следующий день, следующая ночь. Она не спала и не отходила от матери. Любовь Наташи, упорная, терпеливая, не как объяснение, не как утешение, а как призыв к жизни, всякую секунду как будто со всех сторон обнимала графиню. Душевная рана матери не могла залечиться. Смерть Пети оторвала половину ее жизни. Через месяц после известия о смерти Пети, заставшего ее свежей и бодрой пятидесятилетней женщиной, она вышла из своей комнаты полумертвой и не принимающею участия в жизни — старухой. Но та же рана, которая наполовину убила графиню, эта новая рана вызвала Наташу к жизни. Последние дни князя Андрея связали Наташу с княжной Марьей. Новое несчастье еще более сблизило их. Княжна Марья отложила свой отъезд и последние три недели, как за больным ребенком, ухаживала за Наташей. «Похожа она на него? — думала Наташа. — Да, похожа и не похожа. Но она особенная, чужая, совсем новая, неизвестная. И она любит меня. Что у ней на душе? Все доброе. Но как? Как она думает? Как она на меня смотрит? Да, она прекрасная». — Маша, — сказала она, робко притянув к себе ее руку. — Маша, ты не думай, что я дурная. Нет? Маша, голубушка. Как я тебя люблю. Будем совсем, совсем друзьями. И Наташа, обнимая, стала целовать руки и лицо княжны Марьи. Княжна Марья стыдилась и радовалась этому выражению чувств Наташи. С этого дня между княжной Марьей и Наташей установилась та страстная и нежная дружба, которая бывает только между женщинами. В конце января княжна Марья уехала в Москву, и граф настоял на том, чтобы Наташа ехала с нею, с тем чтобы посоветоваться с докторами». «Быстрое движение русских за французами действовало на русскую армию точно так же разрушительно, как и бегство французов. Вся деятельность Кутузова. была направлена только к тому, чтобы. не останавливать этого гибельного для французов движения (как хотели в Петербурге и в армии русские генералы), а содействовать ему и облегчить движение своих войск. Кутузов знал не умом или наукой, а всем русским существом своим знал и чувствовал то, что чувствовал каждый русский солдат, что францу зы побеждены, что враги бегут и надо выпроводить их; но вместе с тем он чувствовал, заодно с солдатами, всю тяжесть этого, неслыханного по быстроте и времени года похода. В 12-м и 13-м годах Кутузова прямо обвиняли за ошибки. Государь был недоволен им. Для русских историков — странно и страшно сказать — Наполеон — это ничтожнейшее орудие истории — никогда и нигде, даже в изгнании, не выказавший человеческого достоинства, — Наполеон есть предмет восхищения и восторга; он grand. Кутузов же, тот человек, который от начала и до конца своей деятельности в 1812 году, от Бородина и до Вйльны, ни разу ни одним действием, ни словом не изменяя себе, являет необычайный в истории пример самоотвержения и сознания в настоящем будущего значения события, — Кутузов представляется им чем-то неопределенным и жалким, и, говоря о Кутузове и 12-м годе, им всегда как будто немножко стыдно. Но каким образом тогда этот старый человек, один, в противность мнения всех, мог угадать, так верно угадал тогда значение народного смысла события, что ни разу во всю свою деятельность не изменил ему? Источник этой необычайной силы прозрения в смысл совершающихся явлений лежал в том народном чувстве, которое он носил в себе во всей чистоте и силе его. Простая, скромная и потому истинно величественная фигура эта не могла улечься в ту лживую форму европейского героя, мнимо управляющего людьми, которую придумала история». Если Кутузов старался избегать столкновений с французами, то генералы, особенно не русские, желали отличиться, и потому стремились давать сражения и побеждать. Так было и под Красным, где три дня «продолжалось добивание разбитых сборищ французов измученными людьми русской армии». Под Красным «взяли двадцать шесть тысяч пленных, сотни пушек». После сражения Кутузов «выехал из Красного и поехал в Доброе, куда была переведена в нынешний день главная квартира. Перед Преображенским полком он остановился, тяжело вздохнул и закрыл глаза. Толпы офицеров окружили его. Он внимательным взглядом обвел кружок офицеров, узнав некоторых из них. — Благодарю всех! — сказал он, обращаясь к солдатам и опять к офицерам. В тишине, воцарившейся вокруг него, отчетливо слышны были его медленно выговариваемые слова. — Благодарю всех за трудную и верную службу. Победа совершенная, и Россия не забудет вас. Вам слава навеки! — Он помолчал, оглядываясь. — А вот что, братцы. Я знаю, трудно вам, да что же делать! Потерпите; недолго осталось. Выпроводим гостей, отдохнем тогда. За службу вашу вас царь не забудет. Вам трудно, да все же вы дома; а они — видите, до чего они дошли, — сказал он, указывая на пленных. — Хуже нищих последних. Пока они были сильны, мы себя не жалели, а теперь их и пожалеть можно. Теперь и они люди. Так, ребята? Он смотрел вокруг себя, и в упорных, почтительно недоумевающих, устремленных на него взглядах он читал сочувствие своим словам: лицо его становилось все светлее и светлее от старческой кроткой улыбки, звездами морщившейся в углах губ и глаз. Казалось бы, что в тех, почти невообразимо тяжелых условиях существования, в которых находились в то время русские солдаты. они должны бы были представлять самое печальное и унылое зрелище. Напротив, никогда, в самых лучших материальных условиях, войско не представляло более веселого, оживленного зрелища. Это происходило оттого, что каждый день выбрасывалось из войска все то, что начинало унывать или слабеть. Все, что было физически и нравственно слабого, давно уже осталось назади: оставался один цвет войска — по силе духа и тела». В Вильно произошла встреча Кутузова и Александра I. Речь шла о дальнейшем продвижении русских войск на запад, в Европу, чему Кутузов был ярый противник. «Неудовольствие государя против Кутузова усилилось в Вильне в особенности потому, что Кутузов, очевидно, не хотел или не мог понимать значение предстоящей кампании. Когда. государь сказал собравшимся у него офицерам: «Вы спасли не одну Россию; вы спасли Европу», — все уже тогда поняли, что война не кончена. Война 1812-го года, кроме своего дорогого русскому сердцу народного значения, должна была иметь другое — европейское. За движением народов с запада на восток должно было последовать движение народов с востока на запад, и для этой новой войны нужен был новый деятель, имеющий другие, чем Кутузов, свойства, взгляды, движимый другими побуждениями. Александр Первый для движения народов с востока на запад и для восстановления границ народов был так же необходим, как необходим был Кутузов для спасения и славы России. Кутузов не понимал того, что значило Европа, равновесие, Наполеон. Он не мог понимать этого. Представителю русского народа, после того как враг был уничтожен, Россия освобождена и поставлена на высшую степень славы, русскому человеку, как русскому, делать больше было нечего. Представителю народной войны ничего не оставалось, кроме смерти. И он умер». «Пьер, как это большею частью бывает, почувствовал всю тяжесть физических лишений и напряжений, испытанных в плену, только тогда, когда эти напряжения и лишения кончились. В день своего освобождения он видел труп Пети Ростова. В тот же день он узнал, что князь Андрей был жив более месяца после Бородинского сражения и только недавно умер в Ярославле, в доме Ростовых. И в тот же день Денисов, сообщивший эту новость Пьеру, между разговором упомянул о смерти Элен, предполагая, что Пьеру это уже давно известно. Все это Пьеру казалось тогда только странно. Он чувствовал, что не может понять значения всех этих известий. Он тогда торопился только поскорее, поскорее уехать из этих мест, где люди убивали друг друга, в какое-нибудь тихое убежище и там опомниться, отдохнуть и обдумать все то странное и новое, что он узнал за это время. Но как только он приехал в Орел, он заболел. Радостное чувство свободы — той полной, неотъемлемой, присущей человеку свободы, сознание которой он в первый раз испытал на первом привале, при выходе из Москвы, наполняло душу Пьера во время его выздоровления. Он не мог иметь цели, потому что он теперь имел веру. Это искание цели было только искание Бога; и вдруг он узнал в своем плену не словами, не рассуждениями, но непосредственным чувством то, что ему давно уж говорила нянюшка: что Бог вот он, тут, везде. Прежде разрушавший все его умственные постройки страшный вопрос: зачем? теперь для него не существовал. Теперь на этот вопрос — зачем? в душе его всегда готов был простой ответ: затем, что есть Бог, тот Бог, без воли которого не спадет волос с головы человека. Прежде Пьер казался хотя и добрым человеком, но несчастным; и потому невольно люди отдалялись от него. Теперь улыбка радости жизни постоянно играла около его рта, и в глазах его светилось участие к людям — вопрос: довольны ли они так же, как и он? И людям приятно было в его присутствии». «Трудно было бы объяснить причины, заставлявшие русских людей после выхода французов толпиться в том месте, которое прежде называлось Москвою. Москва в октябре месяце. была та же Москва, какою она была в августе. Все было разрушено, кроме чего-то невещественного, но могущественного и неразрушимого. В конце января Пьер приехал в Москву и поселился в уцелевшем флигеле». От Друбецких он узнал, что в Москве сейчас живет княжна Марья, и он сразу же поехал к ней. При разговоре с княжной присутствовала женщина в черном, которую Пьер принял было за компаньонку. «Пьер взглянул. на бледное, тонкое, с черными глазами и странным ртом, лицо компаньонки. Что-то родное, давно забытое и больше чем милое смотрело на него из этих внимательных глаз. В это время княжна Марья сказала: «Наташа». И лицо, с внимательными глазами, — улыбнулось, и из этой растворенной двери вдруг пахнуло и обдало Пьера тем давно забытым счастием, о котором, в особенности теперь, он не думал. Пахнуло, охватило и поглотило его всего. Когда она улыбнулась, уже не могло быть сомнений: это была Наташа,и он любил ее. Смущение Пьера. почти исчезло; но вместе с тем он чувствовал, что исчезла вся его прежняя свобода. Он чувствовал, что над каждым его словом, действием теперь есть судья, суд, который дороже ему суда всех людей в мире. Он говорил теперь и вместе с своими словами соображал то впечатление, которое производили его слова на Наташу. Он не говорил нарочно того, что бы могло понравиться ей; но, что бы он ни говорил, он с ее точки зрения судил себя. Пьер рассказывал свои похождения так, как он никогда не рассказывал никому, как он сам с собою никогда еще не вспоминал их. Теперь, когда он рассказывал все это Наташе, он испытывал то редкое наслаждение, которое дают женщины, слушая мужчину. то наслаждение, которое дают настоящие женщины, одаренные способностью вбирания и всасыванья в себя всего лучшего, что только есть в проявлениях муж чины. Наташа, сама не зная этого, была вся внимание: она не упускала ни слова, ни колебания голоса, ни взгляда, ни вздрагиванья мускула лица, ни жеста Пьера. Онана лету ловила еще не высказанное слово и прямо вносила в свое раскрытое сердце, угадывая тайный смысл всей душевной работы Пьера». Вечером, после визита Пьера, «княжна Марья и Наташа, как и всегда, сошлись в спальне. Они поговорили о том, что рассказывал Пьер. — Знаешь, Мари, — вдруг сказала Наташа с шаловливой улыбкой, которой давно не видала княжна Марья на ее лице. — Он сделался какой-то чистый, гладкий, свежий; точно из бани, ты понимаешь? — морально из бани. Пьер долго не мог заснуть в этот день. «Надо, как ни странно, как ни невозможно это счастье, — надо сделать все для того, чтобы быть с ней мужем и женой», — сказал он себе». После этой встречи Пьер стал каждый день бывать у княжны Марьи. Однажды он признался ей в своей любви к Наташе. «- Я не знаю, с каких пор я люблю ее. Но я одну только ее, одну любил во всю мою жизнь и люблю так, что без нее не могу себе представить жизни». Княжна посоветовала Пьеру написать письмо родителям Наташи, а ему самому уехать в Петербург. Со своей стороны она обещала поговорить с Наташей. «Радостное, неожиданное сумасшествие, к которому Пьер считал себя неспособным, овладело им. Весь смысл жизни, не для него одного, но для всего мира, казался ему заключающимся только в его любви и в возможности ее любви к нему. С первого того вечера, когда Наташа, после отъезда Пьера, с радостно-насмешливой улыбкой сказала княжне Марье, что он точно, ну точно из бани. с этой минуты что-то скрытое и самой ей неизвестное, но непреодолимое проснулось в душе Наташи. Все: лицо, походка, взгляд, голос — все вдруг изменилось в ней. Неожиданные для нее самой — сила жизни, надежды на счастье всплыли наружу и требовали удовлетворения. Когда, после. объяснения с Пьером, княжна Марья вернулась в свою комнату, Наташа встретила ее на пороге. Как ни понятен, как ни трогателен был для княжны Марьи тот взгляд, которым смотрела на нее Наташа; как ни жалко ей было видеть ее волнение; но. она вспомнила о брате, о его любви. «Но что же делать! она не может иначе», — подумала княжна Марья; и с грустным и несколько строгим лицом передала она Наташе все, что сказал ей Пьер». Эпилог Часть первая «Прошло семь лет после 12-го года. Взволнованное историческое море Европы улеглось в свои берега. Основной, существенный смысл европейских событий начала нынешнего столетия есть воинственное движение масс европейских народов с запада на восток и потом с востока на запад». «Свадьба Наташи, вышедшей в 13-м году за Безухова, было последнее радостное событие в старой семье Ростовых. В тот же год граф Илья Андреевич умер и, как это всегда бывает, со смертью его распалась старая семья. Николай был с русскими войсками в Париже, когда к нему пришло известие о смерти отца. Он тотчас же подал в отставку и, не дожидаясь ее, взял отпуск и приехал в Москву. Положение денежных дел через месяц после смерти графа совершенно обозначилось, удивив всех громадностию суммы разных мелких долгов, существования которых никто и не подозревал. Долгов было вдвое больше, чем имения. Родные и друзья советовали Николаю отказаться от наследства. Но Николай в отказе от наследства видел выражение укора священной для него памяти отца и потому не хотел слышать об отказе и принял наследство с обязательством уплаты долгов. Ни один из предполагаемых Николаем оборотов не удался; имение с молотка было продано за полцены, а половина долгов осталась все-таки не уплаченною. Николай взял предложенные ему зятем Безуховым тридцать тысяч для уплаты той части долгов, которые он признавал за денежные настоящие долги. А чтобы за оставшиеся долги не быть посаженным в яму, чем ему угрожали кредиторы, он снова поступил на службу. Наташа и Пьер жили в то время в Петербурге, не имея ясного понятия о положении Николая. Николай, заняв у зятя деньги, старался скрыть от него свое бедственное положение. Положение Николая было особенно дурно потому, что свои ми тысячью двумястами рублями жалованья он не только должен был содержать себя, Соню и мать, но он должен был содержать мать так, чтобы она не замечала, что они бедны. Выхода из этого положения ему не представлялось никакого. Мысль о женитьбе на богатой наследнице, которую ему предлагали его родственницы, была ему противна». В начале зимы, приехав в Москву, княжна Марья посетила Ростовых. Холодный прием со стороны Николая очень огорчил ее. Ответный визит Ростов нанес только по требованию матери. Во время беседы Марье открылась тайна отчуждения Николая. «Так вот отчего! Вот отчего! — говорил внутренний голос в душе Марьи.- Нет, я не один этот веселый, добрый и открытый взгляд, не одну красивую внешность полюбила в нем; я угадала его благородную, самоотверженную душу,- говорила она себе.- Да, он теперь беден, а я богата. Да, только от этого. Да, если б этого не было. » — У меня так мало было счастия в жизни, что мне тяжела всякая потеря. Извините меня, прощайте.- Она вдруг заплакала и пошла из комнаты. — Княжна! постойте, ради Бога,- вскрикнул он, стараясь остановить ее.- Княжна! Она оглянулась. Несколько секунд они молча смотрели в глаза друг другу, и далекое, невозможное вдруг стало близким, возможным и неизбежным. Осенью 1814-го года Николай женился на княжне Марье и с женой, матерью и Соней переехал на житье в Лысые Горы. В три года он, не продавая именья жены, уплатил оставшиеся долги и, получив небольшое наследство после умершей кузины, заплатил и долг Пьеру. Еще через три года, к Г820 году, Николай так устроил свои денежные дела, что прикупил небольшое именье подле Лысых Гор и вел переговоры о выкупе отцовского Отрадного, что составило любимую его мечту. Когда Николай взялся за хозяйство и стал вникать в различные его части, мужик особенно привлек к себе внимание; мужик представлялся ему не только орудием, но и целью и судьею. И только тогда, когда понял вкусы и стремления мужика, научился говорить его речью и понимать тайный смысл его речи, когда почувствовал себя сроднившимся с ним, только тогда стал он смело управлять им, то есть исполнять по отношению к мужикам ту самую должность, исполнение которой от него требовалось. Соня со времени женитьбы Николая жила в его доме. Еще перед своей женитьбой Николай, обвиняя себя и хваля ее, рассказал своей невесте все, что было между ним и Соней. Графиня Марья чувствовала вполне вину своего мужа; чувствовала и свою вину перед Соней. Однажды она разговорилась с другом своим Наташей о Соне и о своей к ней несправедливости. — Знаешь что,- сказала Наташа,- вот ты много читала Евангелие; там есть одно место прямо о Соне. — Что? — с удивлением спросила графиня Марья. — «Имущему дастся, а у неимущего отнимется», помнишь? Она — неимущий. Она пустоцвет, знаешь, как на клубнике? Иногда мне ее жалко, а иногда я думаю, что она не чувствует этого, как чувствовали бы мы. И несмотря на то, что графиня Марья толковала Наташе, что эти слова Евангелия надо понимать иначе, — глядя на Соню, она соглашалась с объяснением, данным Наташей. Действительно, казалось, что Соня не тяготится своим положением и совершенно примирилась с своим назначением пустоцвета. Она, как кошка, прижилась не к людям, а к дому. Николай жил с своей женой так хорошо, что даже Соня и старая графиня, желавшие из ревности несогласия между ними, не могли найти предлога для упрека». «Наташа вышла замуж ранней весной 1813 года, и у ней в 1820 году было уже три дочери и один сын, которого она страстно желала и теперь сама кормила. Она пополнела и поширела, так что трудно было узнать в этой сильной матери прежнюю тонкую, подвижную Наташу. Черты лица ее определились и имели выражение спокойной мягкости и ясности. В ее лице не было, как прежде, этого непрестанно горевшего огня оживления, составлявшего ее прелесть. Теперь часто видно было одно ее лицо и тело, а души вовсе не было видно. Видна была одна сильная, красивая и плодовитая самка. Наташа не любила общества вообще, но она тем более дорожила обществом родных — графини Марьи, брата, матери и Сони. Она дорожила обществом тех людей, к которым она, растрепанная, в халате, могла выйти большими шагами из детской с радостным лицом и показать пеленку с желтым вместо зеленого пятна, и выслушать утешения о том, что теперь ребенку гораздо лучше. Наташа до такой степени опустилась, что ее костюмы, прическа, ее невпопад сказанные слова, ее ревность. были обычным предметом шуток ее близких. Общее мнение было то, что Пьер был под башмаком своей жены, и действительно это было так. С самых первых дней их супружества Наташа заявила свои требования. Пьер удивился очень этому совершенно новому для него воззрению жены, состоящему в том, что каждая минута его жизни принадлежит ей и семье; Пьер удивился требованиям своей жены, но был польщен ими и подчинился им. Взамен этого Пьер имел полное право у себя в доме располагать не только самим собой, как он хотел, но и всей семьею. Весь дом руководился только мнимыми повелениями мужа, то есть желаниями Пьера, которые Наташа старалась угадывать. Образ, место жизни, знакомства, связи, занятия Наташи, воспитание детей — не только все делалось по выраженной воле Пьера, но Наташа стремилась угадать то, что могло вытекать из высказанных в разговорах мыслей Пьера. После семи лет супружества Пьер чувствовал радостное, твердое сознание того, что он не дурной человек, и чувствовал он это потому, что он видел себя отраженным в своей жене. В 1820 году с начала осени Наташа с мужем и детьми гостила у брата. На некоторое время Пьер уезжал по делам в Петербург, и, когда он вернулся, все встретили его с нескрываемой радостью. «Николенька, который был теперь пятнадцатилетний худой, с вьющимися русыми волосами и прекрасными глазами, болезненный, умный мальчик, радовался потому, что дядя Пьер, как он называл его, был предметом его восхищения и страстной любви. Он не хотел быть ни гусаром, ни георгиевским кавалером, как дядя Николай, он хотел быть ученым, умным и добрым, как Пьер. В присутствии Пьера на его лице было всегда радостное сияние, и он краснел и задыхался, когда Пьер обращался к нему. Он не проранивал ни одного слова из того, что говорил Пьер, и потом с Десалем и сам с собою вспоминал и соображал значение каждого слова Пьера. Прошедшая жизнь Пьера, его несчастия до 12-го года (о которых он из слышанных слов составил себе смутное поэтическое представление), его приключения в Москве, плен, Платон Каратаев (о котором он слыхал от Пьера), его любовь к Наташе (которую тоже особенною любовью любил мальчик) и, главное, его дружба к отцу, которого не помнил Николенька, — все это делало для него из Пьера героя и святыню». Пьеру страстно хотелось поведать о том, зачем он ездил в Петербург. Уединившись с мужчинами в кабинете (туда же проник не замеченный дядей Николенька Болконский), он высказал «свою задушевную мысль». «- Все гибнет. В судах воровство, в армии одна палка: шагистика, поселения,- мучат народ, просвещение душат. Что молодо, честно, то губят! Все видят, что это не может так идти. Когда вы стоите и ждете, что вот-вот лопнет эта натянутая струна; когда все ждут неминуемого переворота, — надо как можно теснее и больше народа взяться рука с рукой, чтобы противостоять общей катастрофе. Независимых, свободных людей, как вы и я, совсем не остается. Я говорю: расширьте круг общества; mot d’ordre [лозунг (франц.)] пусть будет не одна добродетель, но независимость и деятельность. Общество может быть не тайное, ежели правительство его допустит. Оно не только не враждебное правительству, но это общество настоящих консерваторов. Общество джентльменов в полном значении этого слова. Мы только для того, чтобы завтра Пугачев не пришел зарезать и моих и твоих детей и чтобы Аракчеев не послал меня в военное поселение, — мы только для этого беремся рука с рукой, с одной целью общего блага и общей безопасности. Наташа, вошедшая в середине разговора в комнату, радостно смотрела на мужа. Она не радовалась тому, что он говорил. Но она радовалась, глядя на его оживленную, восторженную фигуру. Еще более радостно-восторженно смотрел на Пьера забытый всеми мальчик с тонкой шеей, выходившей из отложных воротничков. Всякое слово Пьера жгло его сердце, и он нервным движением пальцев ломал — сам не замечая этого — попадавшиеся ему в руки сургучи и перья на столе дяди. Николай чувствовал себя поставленным в тупик. — Я вот что тебе скажу,- проговорил он, вставая и нервным движением уставляя в угол трубку и, наконец, бросив ее.- Доказать я тебе не могу. Ты говоришь, что у нас все скверно и что будет переворот; я этого не вижу; но ты говоришь, что присяга условное дело, и на это я тебе скажу: что ты мой лучший друг, ты это знаешь, но составь вы тайное общество, начни вы противодействовать правительству, какое бы оно ни было, я знаю, что мой долг повиноваться ему. И вели мне сейчас Аракчеев идти на вас с эскадроном и рубить — ни на секунду не задумаюсь и пойду. А там суди как хочешь. Когда все поднялись к ужину, Николенька Болконский подошел к Пьеру, бледный, с блестящими, лучистыми глазами. — Дядя Пьер. вы. нет. Ежели бы папа был жив. он бы был согласен с вами?- спросил он. Пьер вдруг понял, какая особенная, независимая, сложная работа чувства и мысли должна была происходить в этом мальчике во время его разговора и, вспомнив все, что он говорил, ему стало досадно, что мальчик слышал его. Однако надо было ответить ему. — Я думаю, что да, — сказал он неохотно и вышел из кабинета. Когда после ужина Николай. пришел в халате в спальню, он застал жену еще за письменным столом: она что-то писала». Марья вела дневник. «В дневнике записывалось все то из детской жизни, что для матери казалось замечательным, выражая характеры детей или наводя на общие мысли о приемах воспитания. Николай оставил книжечку и посмотрел на жену. Лучистые глаза вопросительно (одобрял или не одобрял он дневник) смотрели на него. Не могло быть сомнения не только в одобрении, но в восхищении Николая своей женой. Он гордился тем, что она так умна и хороша, сознавая свое ничтожество перед нею в мире духовном, и тем более радовался тому, что она с своей душой не только принадлежала ему, но составляла часть его самого. Душа графини Марьи всегда стремилась к бесконечному, вечному и совершенному и потому никогда не могла быть покойна. На лице ее выступило строгое выражение затаенного высокого страдания души, тяготящейся телом. Николай посмотрел на нее. «Боже мой! что с нами будет, если она умрет, как это мне кажется, когда у нее такое лицо»,- подумал он, и став перед образом, он стал читать вечерние молитвы». Оставшись вдвоем, Пьер заговорил с Наташей о своих петербургских впечатлениях. «- Мне удалось всех соединить, и потом моя мысль так проста и ясна. Ведь я не говорю, что мы должны противудействойать тому-то и тому-то. Мы можем ошибаться. А я говорю: возьмемтесь рука с рукою те, которые любят добро, и пусть будет одно знамя — деятельная добродетель» . Наташа находилась в смущении. «Неужели такой важный и нужный человек для общества — вместе с тем мой муж? Отчего это так случилось?». — Ты знаешь, о чем я думаю? — сказала она, — о Платоне Каратаеве. Как он? Одобрил бы тебя теперь. — Нет, не одобрил бы, — сказал Пьер, подумав. — Что он одобрил бы, это нашу семейную жизнь. Он желал видеть во всем благообразие, счастье, спокойствие, и я с гордостью показал бы ему нас. В это же время внизу, в отделении Николень-ки Болконского, в его спальне, как всегда, горела лампадка. Николенька, только что проснувшись, в холодном поту, с широко раскрытыми глазами, сидел на своей постели и смотрел перед собой. Страшный сон разбудил его. Он видел во сне себя и Пьера в касках. Они с дядей Пьером шли впереди огромного войска. Они — он и Пьер — неслись легко и радостно ближе и ближе к цели. И дядя Николай Ильич остановился перед ними в грозной и строгой позе. Николенька оглянулся на Пьера; но Пьера уже не было. Пьер был отец — князь Андрей, и отец не имел образа и формы, но он был, и, видя его, Николенька почувствовал слабость любви: он почувствовал себя бессильным, бескостным и жидким. Отец ласкал и жалел его. «Отец, — думал он. — Отец. был со мною и ласкал меня. Он одобрял меня, он одобрял дядю Пьера. Чтобы он ни говорил — я сделаю это. Все узнают, все полюбят меня, все восхитятся мною». Часть вторая «Предмет истории есть жизнь народов и человечества. Непосредственно уловить и обнять словом — описать жизнь не только человечества, но и одного народа, представляется невозможным. Если цель истории есть описание движения человечества и народов, то первый вопрос, без ответа на который все остальное непонятно,- следующий: какая сила движет народами. Если сила, двигающая народами, лежит не в исторических лицах, а в самих народах, то в чем же состоит значение этих исторических лиц? Исторические лица. выражают собою волю масс; деятельность исторических лиц служит представительницею деятельности масс. Какая причина исторических событий? — Власть. Что есть власть? — Власть есть совокупность воль, перенесенных на одно лицо. При каких условиях переносятся воли масс на одно лицо? — При условиях выражения лицом воли всех людей. То есть власть есть власть. То есть власть есть слово, значение которого нам непонятно. Не допуская божественного участия в делах человечества, мы не можем принимать власть за причину событий. Только выражение воли божества, не зависящее от времени, может относиться к целому ряду событий, имеющему совершиться через несколько лет или столетий, и только божество, ничем не вызванное, по одной своей воле может определить направление движения человечества; человек же действует во времени и сам участвует в событии. Мы можем прямо и положительно ответить на два существенных вопроса истории: 1) Что есть власть? 2) Какая сила производит движение народов? 1) Власть есть такое отношение известного лица к другим лицам, в котором лицо это тем менее принимает участие в действии, чем более оно выражает мнения, предположения и оправдания совершающегося совокупного действия. 2) Движения народов производят не власть, не умственная деятельность, даже не соединение того и другого, как то думали историки, но деятельность всех людей, принимающих участие в событии и соединяющихся всегда так, что те, которые принимают наибольшее прямое участие в событии, принимают на себя наименьшую ответственность; и наоборот. »

Важная новость для трейдеров:  Бинарные опционы как развод для лохов

/ Краткие содержания / Толстой Л.Н. / Война и мир / Вариант 5

Смотрите также по произведению «Война и мир»:

Критик главы Нижнего Новгорода застрял в Болгарии

Вчера в Нижегородском райсуде должно было начаться судебное разбирательство по иску главы Нижнего Новгорода Олега Сорокина к депутату Госдумы Дмитрию Гудкову о защите чести и достоинства. Истец требует признать заведомо ложными и клеветническими опубликованные сведения о том, что Олег Сорокин на выборах мэра 2020 года занимался скупкой голосов депутатов гордумы. Однако Дмитрий Гудков не смог прибыть в суд. Как пояснили его адвокаты, из-за банкротства туристических компаний он «застрял в Болгарии» и просит отложить рассмотрение дела, желая лично участвовать в заседаниях. С иском главы города, который ему отправили по почте, он знаком, уточнили юристы. Представитель Олега Сорокина адвокат Сергей Лебедев возражать не стал, и заседание было перенесено на конец сентября. Статья, ставшая предметом иска, была напечатана в информационном бюллетене депутата Гудкова, агитирующего за возврат прямых выборов мэра, поэтому соответчиками также выступают распространявшие тираж ЗАО «Экстра-М Медиа» и «Экстра-Н».

Важная новость для трейдеров:  Демо счет бинарные опционы без депозита

Книга первая. СЛЁЗЫ ГРААЛЯ.

КНИГА ПЕРВАЯ. Слёзы Грааля.

Моей земной маме с низким поклоном и благодарностью.

— Аша, малыш. — нежный голос струился отовсюду, оплетая ребёнка силовым коконом, который одновременно являл собой маленькое солнце, призванное обеспечить теплом и светом новый организм-планету для ребёнка, чтобы родиться из замкнутого пространства человеческого тела в предначертанные сроки.

Кокон постоянно вращался, наполняясь силой, отчего, в бешеном ритме множащиеся, клетки зиготы также испытывали истощающее их кружение, опустошающее от бремени новорождения себе подобных. Казалось, всё вокруг наполнилось этим неожиданным вращением одновременно с коконом. Но, поскольку его окружение было ничем иным, как человеческим телом, то оно, обладая своим, телесным, разумом, пыталось избавить свои святая святых от несанкционированного вторжения.

Анна, поднимающаяся по лестнице на третий этаж в лекционный зал, вдруг испытала, подкашивающую ноги, слабость, головокружение и тошноту. Невыносимо хотелось распластаться на ровной поверхности, чтобы, кружащаяся вместе с потолком, стенами и лестницей, голова не опрокинула её тело навзничь. Но лечь здесь и сию минуту было негде. А прежнее вращение перед глазами закружилось снежной метелью в ночи: всё потемнело и… исчезло.

— Вот и открыла глазки, милая, — ворковала над Анной врач медицинского кабинета учебного корпуса Серафима Львовна — маленькая пожилая, но удивительно подвижная женщина с внимательными глазами и добрыми руками. Воздух в комнате пропитался нашатырным запахом. Анна, пытаясь приподняться, ощутила своё тело вялым и неподатливым, по лицу промчалась прохладная волна — капли холодного пота выступили на коже от произведённых усилий.
— Да ты лежи, дочка, не ровён час, упадёшь снова. — Сима Львовна (так называли её в коллективе) положила свою мягкую и лёгкую ладонь на лоб девушки, отчего непонятной тёплой волной накрыло лицо, погрузив Анну в сон.
— Вот и хорошо, золотая моя, поспи с полчасика — тебе на пользу станет, — улыбнувшись, прошептала врач, убрав ладонь со лба пациентки, лежавшей на кушетке в её кабинете.

— Симочка! — громкое восклицание мужского голоса баритоновой волной ворвалось в кабинет прежде его хозяина.
Симочка зашипела на входящего замдекана психологического факультета Семёна Матвеевича, приложив палец к губам: — Сёма, не нужно так громко! У меня острый слух! — и указала на спящую на кушетке девушку.
Замдекана — высокий, крепкого телосложения, пожилой мужчина, виновато округлил глаза и мягко, по кошачьи, внёс своё тело в комнату. Он подошёл к кушетке, пристально вглядываясь в лицо Анне, словно пытался вспомнить или узнать её. Анна была бледна как стена, чётко очерченные тёмные круги под глазами делали её старше своего возраста; красивые, по-детски ещё припухлые, губы бледно-розовым цветком выделялись на мраморном фоне лица. Сима Львовна с тревогой и надеждой в глазах смотрела на спящую девушку, стоя несколько поодаль от Семёна Матвеевича, сложив перед грудью ладони в мудре. Вдруг на лицо спящей заструились солнечные лучи, уголки рта приподнялись в мягкой, едва уловимой улыбке; лицо будто открылось, позволяя, устремлённому к нему, потоку крови окрасить его в нежно розовый цвет. Анна вздохнула во сне полной грудью, выражение ожившего удовлетворения, как у испытывавшего жажду, но испившего из источника, сменило робкую улыбку на, прежде, мраморной бледности.
Наблюдавшие за Анной одновременно улыбнулись и отошли к столу, присев на стулья, в сохранённом молчании прислушиваясь к каждому вздоху и шевелению девушки. На какое-то мгновение замдекана устремил вопросительный взгляд на Серафиму, та утвердительно кивнула в ответ и прошептала чуть слышно: — Она приняла… — и, громче, добавила: — Пусть поспит до вечера, она ещё очень слаба.
С этими словами женщина, поднявшись, подошла к спящей Анне и, возложённой над нею рукой, провела от головы до пят.
— В конце рабочего дня зайду за вами, девочки, — улыбнулся Семён Матвеевич и так же, по-кошачьи, бесшумно покинул врачебный кабинет.

Елена поверила ему не сразу: жизнь, знала она, не такая простая штука, как кажется. У них с Пабло было всё прекрасно. И дело даже не в том, что он был предельно внимателен, благороден и добр, как и в период ухаживания за ней. И она отвечала ему безграничной нежностью. Дело даже не в том, что эти двое просто умели любить… искренне, самоотверженно, преданно. Что-то несравненно большее, чем просто привязанность, чем стремление к самораскрытию, чем желание ощущать себя друг в друге, ворвалось в их жизни… Удивительное доверие… такое, которое человек способен испытывать лишь к себе и Богу, поселилось в их сердцах. Изо дня в день чувство духовного родства становилось мощнее и глубже. Всё чаще происходило так, что, в случаях душевного дискомфорта, ребята умели ощущать друг друга внутренним локатором: слышать, видеть и, даже, говорить. Будто их души стали одной уникальной скрипкой, смычок которой не нуждался в прикосновениях человеческих рук: два замечательных сердца стали теми волшебными руками, которые насыщали пространство музыкой гармонии чувств.

Русскоязычные брокеры бинарных опционов:

Они познакомились в обувной мастерской, куда Елена обычно относила обувь для косметического ремонта. Ясе было всего два месяца, и малышка безмятежно спала в коляске, поставленной молодой мамой у стены рядом с креслом, на которое она намеревалась присесть.

Елена подошла к очереди, ведущей к приёмщику, чтобы выяснить, кого ей следует держаться:
— Простите, — обратилась она к мужчине, стоящему в конце очереди, — я хотела бы выяснить, кто в очереди последний.
— Держитесь меня, — ответил он, слегка улыбнувшись.

Он был много выше Елены, поэтому ей пришлось поднять голову резко вверх, чтобы поблагодарить, испытав при этом легкое головокружение. Но вместо благодарности она произнесла:
— Если вы не возражаете, я присяду, — и направилась к креслу рядом с коляской. Как только она села, то сразу же поняла, что сделала это своевременно: перед глазами поплыли тёмные круги, сладкий приторный ком подступил к горлу, и всё потемнело.

Елене показалось, что она испытала мгновенное затмение, открыв глаза, перед которыми серебрились беснующиеся мушки. Рядом с ней, на корточках, сидел тот самый первоочередной, растирая чем-то мятным ей виски.
— Простите за беспокойство, — смущённо забормотала Елена, отводя глаза в сторону, ощущая, как щёки горят от стыда, — Просто в помещении немного душно.
— Теперь я за вас спокоен, — ответил мистер «скорая помощь» с некоторым акцентом, улыбаясь одними глазами, — потому что Вы теперь больше похожи на розовый цветок, чем мраморную статую.

Елена внимательно взглянула в его глаза — он не лгал, он был действительно обеспокоен, и, хотя, глаза, улыбаясь, лучились, в них плескалась тревога и напряжение. Нет, это не было сиюминутной тревогой, она была настолько глубока и огромна, что женщина, умевшая считывать информацию, ни мгновения не сомневалась в своих ощущениях.
— Вы так добры ко мне, — произнесла она, слегка улыбнувшись, — позвольте и мне помочь вам.
Он удивлённо посмотрел на неё, но она не отвела глаз, продолжив:
— Вы бесконечно устали, и какая-то тревога гложет вас.
— Пустяки! — улыбнулся он, но взгляд непроизвольно отвёл в сторону, и добавил: — Работа, командировки, жара… вот и устал.

*
Пабло провёл Елену до дому, помог поднять на этаж коляску с дочуркой и, смутясь, спросил:
— Почему ваш муж не рядом с вами, ведь вы не вполне здоровы?

Елена пристально взглянула ему в глаза и, нисколько не смущаясь собственной откровенности, произнесла:

— Я отпустила его к другой (другому ли), которая утверждала, что ждёт от него ребёнка. Но это было заведомо ложью, потому она была вовсе и не «она»… Просто я знаю, что случайностей не случается. И эта особа наказана не случайно.
Но, впрочем, зачем же я держу Вас у порога? — Елена достала ключи и, открыв дверь и подхватив коляску с дочерью, внесла её в квартиру. От неожиданности, Пабло растерялся — всё было сделано настолько быстро и чётко, что он не успел перехватить у Елены инициативу, и теперь чувствовал себя преотвратительно!
Молодая мама, на ходу сняв обувь и произнеся: — Тапочки перед Вами, заходите, располагайтесь, — подхватила спящую девочку на руки и унесла её вдоль по коридорчику, который, на первый взгляд, казался вовсе не большим. Однако Елена шла по коридорчику, заметно удаляясь от Пабло, словно убегала, спасая свою крошку.
Всё было настолько необычно, вернее, странно, что в голове у молодого человека (Елена была твёрдо убеждена, что независимо от возраста, каждый, кто молод душой и страстен жизнью, остаётся молодым, пока сам хочет этого!), что мелькнула мысль уйти прочь, и чем скорее, тем лучше. Но какой-то внутренний голос удерживал его на месте.
Не прошло и пяти минут, как, будто из ниоткуда, возвратилась Елена. Она, смущаясь, улыбнулась: — Простите меня, Пабло, я не успела Вас предупредить, но мне крайне необходимо было искупать, накормить и уложить ребёнка спать: заболтавшись с Вами, я не заметила, что солнце взмахнуло из-за горизонта последним лучом. Но теперь всё улажено — малышка спит. А я хочу предложить Вам горячий ужин, — эти слова были произнесены настолько быстро, что Пабло, широко раскрыв, от удивления, глаза, приоткрыл рот, чтобы ответить на женскую реплику. Но, в это же мгновение, Елена, будто что-то вспомнив, всплеснула руками и неожиданно расхохоталась… смех, подобно хозяйке, был так же необычен: он мягким тёплым вихрем поднимался из её гортани, выплёскиваясь наружу родничком, смешиваясь с, одновременно, вылетавшими из её озорных глаз, лукавинками: — Да что же Вы стоите у дверей?! Не я ли для Вас приготовила тапочки?! — только теперь Пабло увидел у своих ног мягкие пушистые домашние шлёпанцы. Он снял туфли, ощупывая ногой тапки, глубоко сомневаясь, что они придутся ему впору: всё-таки 44 с половиной. и был немало удивлён тому, что тапочки оказались его размера.
— Простите, Лена, у Вашего мужа нога 45 размера?
— Да что Вы! У него — сорок первый, — и, угадывая немой вопрос в глазах Павла, добавила: — Рост 170, вес 68, глаза карие, брюнет, старше меня на 12 лет, чёрный пояс каратэ. А тапки куплены для моего отца. Правда, он ещё не был в этом доме. И ещё не видел Ясинку, — хозяйка, жестом пригласившая гостя присесть к столу, поставила на стол хлеб, зелёный лук, нарезанные, на четвертинки, помидоры, сливочник со сметаной и две глубокие тарелки с ложками. К этому времени в небольшой кастрюле подогрелся, до средней горячести, зелёный борщ. Елена разлила его в тарелки и, попросив Пабло не стесняться, положила себе сметану. Гость последовал её примеру и, испробовав угощения, замурлыкал от удовольствия.
— Вы просто голодны, — улыбаясь, и не скрывая, как ей приятно, сказала хозяйка. — Ешьте на здоровье! Добавка есть!
Молодой человек не отказался от добавки, потому что борщ был действительно хорош.
— Я редко готовлю, — пояснила Елена, — для себя не хочется, могу вполне обойтись зелёным салатом и парой яиц всмятку. Но именно сегодня мне захотелось сварить борщ.
— Но ведь Вы кормите дочь, — заметил Пабло.
— Моего кормления хватило на месяц. Теперь она ест смеси, — и добавила: — В начале нашего разговора я заметила вопросы в Ваших глазах. Спрашивайте смело: смогу — отвечу, не захочу — не обессудьте.

Со стола была убрана грязная посуда и овощи. Елена достала из холодильника масло, сыр, поставила сахарницу, наполненную мёдом: — Извините, — смутилась она, — но сахара в доме нет.
Закипевший чайник щёлкнул, отключившись.
— Чай? Кофе (растворимый с цикорием)?
— Хочу попробовать Ваш кофе, — ответил, улыбаясь, Пабло и продолжил просьбой: — Расскажите, что случилось между Вами и Вашим мужем. Если это не очень больно для Вас.
— Уже не больно, — Елена налила в чашки кофе, предложив гостю мёд, сливки и бутерброды с сыром: — Я составлю Вам компанию лишь с кофе, — и, задумчиво, помешивая ложкой в чашке: — Да ничего, собственно, не произошло. Просто человек возомнил себя «Создателем», с высокого плеча которого творятся благодеяния для рода человеческого… Как, оказалось, была у него одна «боевая подруга», ВПЖ*, другими словами. Я-то о ней не знала ничего, а ей он обо мне, как оказалось, рассказывал. Мне же говорил, что любит, мечтает о семье и детях лишь со мной. Словом, поверила я. Да чего скрывать, он мне нравился. Но что-то, всё же, в душе росло тревогой день ото дня всё больше. И на его предложение оформить отношения официально, я ответила встречным — пожить гражданским браком, приглядеться друг к другу, чтобы, если возникнут проблемы, расстаться по-доброму. Пусть я не знала ничего о его двойной жизни, но что-то подсказывало мне, что не нужно доверяться его любви… Прожили мы вместе около года. Всё было хорошо, я даже спираль вынула, не говоря ему о том. Но как-то ко мне на работу пришла женщина, назвавшаяся Кристиной, и заявила:
— Я знаю, что вы живёте гражданским браком — Дима даже не счёл возможным узаконить ваши отношения! А всё потому, что ты ему — не нужна! Он не любит тебя, потому что всегда любил и будет любить только меня!

Елена рассказывала ровным, спокойным голосом, видимо, пережитая боль действительно больше не беспокоила: — Я готова была задохнуться от возмущения: ведь именно я предложила не торопиться с официальным браком, чтобы (не приведи Господи!), оказавшись, как в тот день, в ситуации, развернуться и молча уйти, не став причиной его страданий, если он полюбит другую, или любит, солгав мне — глупой и доверчивой. Я ведь, делясь собой, не умею просить подобного.
Так вот, явившаяся сказала, что он живёт со мной, никчемной, исключительно из жалости, потому что у него сердце кровью обливается, что я такая не приспособленная к жизни. То ли дело она! — он безмерно гордится её инициативностью, амбициями, которые именно ей, а не кому другому, позволят в скором будущем стать одной из ведущих бизнесвумен страны! К тому же она ждёт от него ребёнка, мечтает иметь общее с ним имя и дело. В качестве доказательства она представила подаренный мною ему кулон-оберег, который я просила его не снимать ни при каких обстоятельствах. С моего рабочего телефона она перезвонила ему на мобильный, и, по громкой связи, я услышала, как эти двое называли меня дурой, которую бесконечно просто обвести вокруг пальца.
Безусловно, я пожелала им успехов в совместном творчестве. Она ещё пыталась своим гнусавым голосом поливать меня грязью, но я указала ей на дверь. — Елена сделала паузу, видимо, собираясь с мыслями: — В этот же день я подала заявление об уходе, вкратце изложив свои соображения своему директору. Не желая меня терять, он предложил мне работу в дочерней фирме в Питере, что меня устраивало, как нельзя более. В течение суток я сменила не только место работы, но и город проживания, отправив Дмитрию по электронной почте свои аргументы в пользу того, почему нам нельзя оставаться вместе. В ответе он был более чем язвителен, требовал возвратить ему подарки, даренные мне, и деньги, уплаченные вперёд за квартиру, которую мы снимали.

На новом месте работы меня ожидало ведомственное жильё, не бог весть какое, но, как видите, у меня, а теперь и у моей дочери, есть крыша над головой. Правда, на срок работы в компании. За десять месяцев, которые я здесь, я вернула ему все затраты, связанные со мной.

Пабло, слушавший внимательно рассказ Елены, спросил: — Он знал о Вашей беременности?
— Я не хотела ему говорить, но, практически с первых дней, беременность текла трудно, а проявления токсикоза, как Вы понимаете, скрыть почти невозможно, если пара питается в доме. Он упрекал меня, что я скверно играю, потому что, если я за год совместной жизни с ним не забеременела, значит, я бесплодна. Я не стала с ним спорить, но беременность решила сохранить по некоторым соображениям.
Спустя время он начал писать письма, рассчитывая на моё милосердие и сострадание, объясняя мне, что его фурия оказалась дешёвкой, да к тому же, весьма сомнительной женщиной. Ему, как он говорил, её никогда не хватало, и он, потеряв меня, понял цену своей потери. — Елена замолчала, к чему-то прислушиваясь. Но, успокоившись, с улыбкой посмотрела на Пабло: — Вот и вся история. Всё банально до примитивности: обыкновенное предательство.
Что касается этой особы, она действительно не способна иметь детей. Я не потешаюсь над этой мыслью, ибо понимаю, что, по-человечески, вынести подобную кару не просто. Но я также понимаю, что Создатель творит нас такими, какими творит — за определённые наши «заслуги». И не просто так рождаются «ни мужчины — ни женщины». Но не человеческого ума и понятия окунаться в чужие уроки, преподносимые Небом, ибо каждый человек, независимо от воплощений, отрабатывает собственные грехи самостоятельно. А люди, сложившие эту ситуацию, для меня умерли. А, значит, и моей жизни эта страница уже перевёрнута без обид и сожалений. Для меня важно, что я вышла из этой истории достойно. А остальные пусть имеют мужество отвечать за свои поступки самостоятельно, ведь они совершили их по доброй воле, будучи в трезвом уме и твёрдой памяти.
Да это, для меня, уже и не важно — я сохранила мою девочку лишь по собственному желанию, любя её в себе, а не его в ней! — голос женщины стал жёстким, с металлическим оттенком. Но, видимо, вспомнив о малышке, зажёгся солнечными лучиками, и она добавила: — Этот человек умер для меня предателем, оставившим меня беременной без поддержки и помощи; напротив, унесший практически всё, из нашего дома в логово Не-Пойми-Знать-Кого.
Лицо Елены исказила гримаса отвращения, будто она прикоснулась к чему-то немыслимо гадкому и грязному: — Ясин отец (так она будет о нём знать) — не тот человек, о котором я только что говорила. Я расскажу ей о самом достойном из всех мужчин: мужественном, великодушном, щедром, сильном; умеющем (!) любить, чтобы быть, по достоинству, любимым. Но, главное, умном, добром и нежном! И моя дочь будет гордиться им! — Еленины глаза светились таким удивительным огнём, что Пабло понял, что он, и никто боле, способен стать Ясе тем отцом, которого так светло, искренне и преданно любит эта хрупкая, с бледным лицом и невероятно выразительными и прекрасными глубиной своей, бирюзовыми глазами.

Пабло, неожиданно для самого себя, слегка склонился над ней, взял её утомлённую руку в свои сильные ладони и коснулся её горячими губами.
— Вам пора домой, — глядя в глаза молодому человеку, сказала Елена, — извините, но я что-то устала.

Уже у самого порога, Пабло, благодаря Елену за тёплый приём, неожиданно для себя спросил:
— Скажите, почему меня — человека незнакомого Вам, Вы пригласили в дом, оставив один на один с Вашим жизненным пространством?
Елена, не колеблясь ни мгновения, ответила: — Не хочу врать, но сама этого не понимаю. Знаю одно, что вместе с Вами страх не вошёл в мой дом. И ещё — я воспринимаю Вас давно знакомым мне человеком.
— Спасибо, — молодой человек во второй раз склонился поцеловать руку хозяйке, освещая её своей тёплой улыбкой. Елена тоже улыбалась в ответ.

Пабло нашёл Елену с коляской в парке неподалёку от её дома. Ясинка мирно спала, а Елена, тем временем, что-то вязала для дочери. Он присел рядом, Елена спрятала вязание в сумку и предложила пройтись.
Они долго ходили по тенистым аллеям парка, разговаривая вполголоса; оказалось, что многие вещи им одинаково симпатичны, и молодым людям было приятно в обществе друг друга.
Так они встречались ещё несколько раз, как правило, по выходным, ибо будни Пабло были заполнены работой до вечера.

Всё чаще молодой человек ловил себя на мысли, что постоянно думает о Елене и скучает без неё. Однажды, среди недели, освободившись раньше обычного, он заехал к ней домой. Но дома никого не застал. По обыкновению, Пабло нашёл Елену в парке. В этот раз она что-то читала, пока малышка спала.
— Девушка, вы рискуете испортить зрение, — негромко произнёс он, склоняясь над увлёкшейся Еленой. От неожиданности та вздрогнула и, подняв глаза, заискрилась радостью при виде Пабло.
— Сумерки сгущаются быстро, не стоит читать в такой темноте, — добавил он, улыбаясь и присаживаясь рядом. Они не сводили глаз друг с друга, и, снизив голос, Пабло признался: — Я очень скучал… И, как волк, голоден.
На что Елена, улыбнувшись: — И я уже собиралась домой. Мне осталось искупать, покормить малышку и уложить её в постель до утра… — и после паузы, лукаво улыбаясь: — Поможешь?
Пабло чуть не задохнулся от радости.

*
К купанию уже всё было готово: остывшая, до необходимой температуры, вода в ванночке, детское мыло, большое банное полотенце. А на прикроватном столике для пеленания — тщательно проглаженная, с обеих сторон, одежда для ребёнка и пузырёк с прокипячённым оливковым маслом для туалета.
Когда коляска с малышкой была внесена в квартиру, Пабло попросил: — Позволь мне заняться девочкой. — Елена взглянула на него с удивлением, но согласилась, потому что знала, что Пабло очень любил самостоятельно заниматься своей, тогда ещё маленькой, дочерью.
— Скучаешь… — понимающе улыбнулась молодая мать.

— Ты меня удивляешь, — Пабло приобнял Елену за плечи, — всё силюсь понять, как в тебе, такой маленькой, сочетается удивительная нежность, хрупкость, доброта и, в огромности своей, непонятная сила. — не удержавшись от порыва, он привлёк к себе эту удивительную женщину, обняв её своими сильными руками, словно, защищая от превратностей мира. Она, подобно ребёнку, прижалась к нему… но её плечи вздрогнули. Пабло присел на ванну, нежно обнял ладонями её голову, и покрыл поцелуями влажные глаза, щёки, дрожащие губы… Вдруг Елена немного отстранилась и, глядя Пабло в глаза, сказала: — Я тебя очень прошу, меня не нужно жалеть, как жалеют котёнка или щенка, которого, спустя время, стыдно и жалко выбросить. Я никогда не хотела, не хочу и, едва ли, захочу, кому бы то ни было, стать обузой. Я хочу, чтобы ты знал, что я — не красивая игрушка на время позабавиться. Я умею принимать решения. Я умею ответствовать за них, потому что строга к себе более, чем к другим людям. Я умею понимать, а, понимая, прощать всё, кроме подлости и предательства, после чего я не возвращаюсь.
— Я не предам тебя, девочка моя, я слишком хорошо знаю цену предательству и боль, которую оно несёт. Но, признаюсь, уже перестал, было, верить в искренность и честность между людьми. Но тебе поверил. И об одном прошу: не предай! Я не переживу этого.
— И ты меня… и я не переживу. А если переживу, то лишь похоронив свою веру в людей окончательно и бесповоротно.

*
Знакомьтесь: Елена -1.

Да, мы/люди безумствуем, когда, бравируемое нами, внутреннее содержание ставится под сомнение в свете тех или иных, совершённых нами, поступков, истинно выражающих нашу человеческую суть. Тогда мы способны, во гневе, растоптать свидетеля неожиданного саморазвенчания идола в себе, сотворённого елеем на потребу непомерных амбиций, рождённых нашим раздутым эго.
В самосозерцательности никому не откажешь, особенно однобоко позитивной; да и самокритику мы включаем так, чтобы собеседнику непременно хотелось парировать, искусно психологически преподнесённую ему, точку зрения!

А Елене не раз доводилось слышать удивление в голосах людей, однажды обнаруживших в её сути отсутствие этих самых амбиций, которые, с точки зрения заинтересованных, и есть движение вперёд. Вперёд то вперёд, да куда оно ведёт?!

Елена никогда не была «застывшей системой», как однажды один из доброжелателей пытался пришить ей ярлык. Нет, это было неправдой, потому что более восприимчивого к собственному прогрессу, человека придётся искать днём с огнём. И она не просто понимала, а знала, что меняется ежемгновенно, будучи открытой к переменам, льющимся в неё Волей Создателя. Но никогда не бравировала, не кичилась этим, пытаясь поставить рядом находящихся людей в более низменное, чем находилась сама, положение. Напротив, она всячески поддерживала в каждом даже бледные оттенки такого замечательного внутреннего золотого света, которое многими, до неё, даже не осознавалось. А уж как, в её заботливых руках, расцветали яркими красками радуги человеческие сознания! И ей хотелось тихо плакать от счастья, созерцая рост над самими собой тех, кто, по не случайности случайностей, оказывался приведённым Провидением в поле её видения.

Но были и остаются в ней чувства глубокой неприязни к потребительству и использованию себе подобных во собственное благо. Как ни пыталась она прислушаться к убедительности аргументов, ей предназначенных, ей не удалось усыпить свою совесть. А ведь совесть для каждого — не просто невидимый, а самый главный свидетель наших деяний, мыслей, поступков.

«… Только безгранично уверенная (как твоя пассия, вторгшаяся ко мне на работу) в том, что она, не менее безгранично, любима мужчиной, женщина может претендовать на власть над ним. А я действительно считаю, что ты заслуживаешь счастья в жизни. И потому не могу позволить себе лишить тебя той любви, которая является смыслом твоей жизни. Прости, но любовь приручить невозможно. А я не хочу быть твоей бедой!
Полагаю, что, возвратив тебе понесённые тобой из-за меня материальные потери, я имею право остаться тобой забытой… со всеми нюансами и обстоятельствами, касающимися меня.
О каком ребёнке ты ведёшь речь?! Разве роли в спектаклях, неважно, насколько хорошо они сыграны, завершаются деторождением? Поэтому закрываем эту тему окончательно и бесповоротно!
А что касается твоего искреннего (верю!) желания иметь детей, так ты достаточно обеспечен, чтобы зачать с твоей «подругой» дитя в пробирке. А, уж если и так не получится (извини, но голубые браки даже в пробирках не размножаются!), усыновите чужого малыша. Да, забыла, ты ведь ещё можешь воспользоваться суррогатным материнством. Хотя, думаю, она/он подобного тебе не позволит, в страхе потерять своего дойного козлика ©,» — Еленины руки едва заметно дрожали, а улыбка (увидь она себя со стороны, возмутилась бы!) была скорее вымученной, чем издевательской. Да, её большие, повлажневшие, глаза, ещё помнили всю степень перенесённых ею страданий. Но мысль о Пабло окатила её волной нежности. Как же ей хотелось, чтобы он, так неожиданно ворвавшийся в её измученную жизнь, сейчас был рядом! Чтобы его сильные руки защитили бы её от порочной беспринципности человека, в ложь которого она, уставшая обманываться в человеческой порядочности, поверила.

*
Знакомьтесь: Пабло — 1.

Елена закрыла глаза, расслабилась, сотворив перед грудью мудру «дарение», создав, мысленно, вихрь из розовых лепестков и насытив его свежестью аромата, рассыпала его над сидящим в это время у компьютера, Пабло.
Пабло ощутил лёгкие касания к его плечам и лицу нежных рук Елены, наполненных такой добротой и любовью, которой к себе не испытывал ещё ни от одной женщины, как бы страстно не любил он сам.
Пабло умел дарить любовь, вот только вознаграждения за этот талант были настолько кратковременны, что он, уверовав в то, что любви без грязи не бывает, предпочитал ограничиваться такой же краткостью встреч, насыщенных страстным экстримом.
Но, будучи человеком очень нежным и добрым, где-то в закоулках своей большой и щедрой души, он надеялся (вернее, только питал надежду, в реализацию которой не верил. ), что когда-нибудь его найдёт та, во имя которой (бесконечно ошибаясь в поисках её), он всю свою жизнь дарил, так (никем доныне!) и не открытые, драгоценности собственного естества. Только ей одной! Казалось, доселе, нереальной, потому что имя ей было Мечта.

Пабло свернул все открытые страницы, возвратившись на рабочий стол, с которого, улыбаясь, смотрела на него Елена… И столько нежности было сейчас в её грустной улыбке, что он, глядя глаза в глаза, растворялся в той, кто была сейчас так далеко от него.

Сумасшествие, не иначе. Он, Пабло Гонсалес, ведущий специалист по внедрению новейших технологий одной из ведущих компаний Испании, 45 лет, женат вторым браком на немке, и имеющий в этом браке одиннадцатилетнюю дочь Юлию, по взаимному согласию с супругой, не расторгая брака, два года назад возвратился на родину. Прежде его семья жила в пригороде Барселоны, но, поскольку родителей и сестры давно нет (они погибли в авиакатастрофе), а брат-близнец Хулио живёт в Новой Зеландии, практически не покидая её пределов, то хозяином в отчем доме остался Пабло.

Год назад его вызвал к себе президент компании и сказал, что руководство возлагает на него непростую, но перспективную для компании, миссию: Пабло поедет в Санкт-Петербург для открытия дочернего предприятия в России.

Пабло уже доводилось бывать в России, и именно в Санкт-Петербурге, хотя тогда он был Ленинградом. Там он познакомился с Софьей, роман с которой, вскружив ему голову, стал причиной его ухода из первой семьи. С улыбкой вспоминает Пабло то умопомрачение.
Ради Софьи он был готов на многое: ей, мечтающей покинуть Россию, он помог перебраться в Германию, получить вид на жительство, а, в дальнейшем, и гражданство; трудоустроиться и обрести определённый вес в компании, обретя, тем самым, определённую независимость. Расторгая брак, Пабло мечтал, что у них с Софьей будет дружная и крепкая семья; в мечтах представлял карапузов, рождённых ею, из которых вырастут, достойные семейного дела, продолжатели.
Но всё оказалось не так радужно, как ему виделось.
Софья увлеклась им, как человеком, который способен был продвинуть её, защитить, в случае необходимости, поддержать не только морально… Но она не любила его, хотя утверждала обратное и неоднократно подчёркивала, что он — единственный человек, способный сделать её счастливой. Он верил, больше всего на свете желая быть истинно любимым! Не за заслуги, не за любую помощь, а просто за то, что он — это он! Потому что знал, что истинную любовь, как и здоровье, купить невозможно.
Горько же было его разочарование, когда Пабло узнал, что Софья манипулировала им, из корыстных соображений привязав его к себе игрой в любовь!
Нет, он не был тогда чернее тучи — просто не бывает в природе туч подобной черноты и густоты! Он никак не мог понять, где он просчитался, ведь ему так искренне хотелось помочь любимому человеку, сотворив для него жизнь сказкой.

Пабло долго не мог понять, что люди вокруг него мыслят иными категориями, чем он; имеют отличные, от его, устремления; пользуются иными, чаще не очень чистоплотными, способами достижения поставленных целей.
Но, чтобы понять это, он должен был взглянуть на мир не своим восторженным взглядом, а взглядом, созвучным тем, которыми смотрят не раз предавшие его.
И он взглянул! И был поражён темнотой вихря, всё больше и больше всасывавшего в себя тех, кто стремился стать великими мира сего.
Он понимал, чтобы противостоять, он должен стать одним из них.

Боже мой, но для этого нужно убить его прекрасное сердце, его радужную, умеющую так красиво смеяться и быть счастливой, в величии Отчего Мира, душу!

Пабло понимал, что может лишиться сокровищ, принесённых им в рождение здесь. Но иного выхода не видел: чтобы стать сильным мира, нужно встать среди сильных мира! Чтобы иметь возможность договориться с ними, нужно овладеть их языком! Чтобы избежать повторного предательства, нужно научиться предавать самому, чтобы, в случае, состоявшегося вновь, предательства, разочарование не было таким горьким!

И Пабло учился, учился и снова продолжал учиться… становиться своим среди монстров. А по рождению он действительно был наделён незаурядными способностями. Плюс чётко и верно поставленные цели, не позволяющие ему лениться. Плюс удивительная работоспособность, обеспеченная силой воли тогда, когда руки опускались делать то, что никак не хотела принимать душа.
И Пабло сделал себя: он встал среди тех, кто были его противниками. И эти «они» знали его властным, жёстким, саркастичным, злопамятным. Словом, достойным их, а, значит, тем, рядом с которым «расслабиться» подразумевает «проиграть».
Теперь не только они способны были диктовать свою волю: они отдавали себе отчёт в том, что часто Пабло сильнее их, и это вынуждало их прятаться за маской благоволения, покорности и лести. Зато какие утончённые «кушанья» варились в их святая святых утробах для него и всех, представляющих для них опасность! Какие там витали «ароматы»!

Пабло учил себя привычке анализировать каждый прожитый день. В действительности же он учился овладевать в совершенстве тем оружием, которое, в минуты его отдыха, позволило бы держать «границу на замке».

Но как объяснить всё это тому, кого не вынуждала жизнь пробираться сквозь колючие заросли терновника, обрывая в клочья одежды и душу?!

Но он пытался, потому что хотел, быть понятым. Обманывался и снова пытался. Потому что Вера и Сила, взращённая в нём Отцом, обречена была уйти лишь вместе с ним из этой жизни. И, понимая это, на него не раз покушались «охотники чистого пути». Потому что, как бы ни был искусен Пабло в своих перевоплощениях, дух бунтаря, олицетворённый его внутренним содержанием, подобно вулкану, перенасытившему самого себя, извергался наружу, порой в самых неожиданных ситуациях, не предвещавших экстрима.

Пабло понимал, что слишком заметен. И учился быть невидимкой. Учился терпению. Учился молчанию. Учился терпеливо. Порой очень долго… годами. Он стал прекрасным слушателем, великолепным психологом, первоклассным аналитиком. Пабло учился искусству перевоплощения… однажды став настоящим анимагом. Об этом, кроме пары самых близких людей, никто даже не подозревал.
До недавнего времени.

Как бы ни был толст и прочен саркофаг, в котором пытался Пабло укрыть себя настоящего, Елена словно сканировала его: послойно, шаг за шагом снимая с него дребезжащую мишуру никчемной бравады, злословья, сарказма, злобы… Она трудилась ежемгновенно над раскопками его в нём, даже когда он не имел о том представления. Он злился, не находя, по большому счёту, поводов для этой злобы. Он был уверен, что искусство анимага, которым он владел в совершенстве, служит ему достойным щитом всегда, везде, со всеми. Пока не появилась Елена, всего лишь взмахом руки сокрушившая его, кровью рождённую и потом вскормленную, защиту.
Он терялся перед ней. Иногда он её боялся: её глаз, её сил, её слов. Она не была, как все. Но она не была чужой.

Он это понял ещё при виртуальном общении. Но закрыл глаза на подобную чушь, какой ему показались его ощущения.

Знакомьтесь: Пабло- 2.

Итак, Пабло предстояло покинуть солнечную Испанию, чтобы полгода жить под, практически, вечно недовольным, небом Питера. Тем более, что полгода этих приходились на осень и зиму.

— Софа, я через неделю буду в Питере. По службе. Если тебе удастся вырваться на несколько дней, буду рад встрече, — Пабло, держа трубку мобильника у уха, ждал Софьиного ответа. Трубка тихо рассмеялась.

Любил ли он её до сих пор? Едва ли. Хотя ему было приятно её общество. Она его возбуждала. Но он, во время и после встреч с Софьей, ловил себя на мысли, что поводом, заставившим его позвонить ей, было (всё то же и такое давнее!) желание восстановить справедливость: дать понять этой самке глубину глупости её куриных мозгов, которые не сумели разглядеть в нём сути. А могла ли она вообще заглянуть в таинство?! Дано ли было это ей?!

Но уязвлённое самолюбие требовало мести. И он насыщался этой местью, когда, поверженная его ласками, Софья переставала принадлежать самой себе, открываясь перед ним, ничем не защищённой, похотливой плотью, принадлежащей в этот миг лишь ему! Вся! И он ощущал себя реабилитированным в собственных глазах, что было много важнее иных чужих мнений. Ибо, предавшая его, становилась его рабыней.

Да, после истории с обманутой любовью, они остались «друзьями», вернее, она стала его «подругой»: он, периодически встречаясь с ней, оставлял в ней своё раздражение и ненависть, прежде всего, на неё, из чувства не умирающей мести. Безусловно, искренне рвущийся к самореабилитации, он уже не испытывал той глубины страсти, которой пылал к Софье, любя её. Но и простить ей коварство не мог: во время подобных «случек» он до сих пор не мог избавиться от желания раздавить её, как блоху, не смотря на то, что уже не единожды поверженной, в слезах, униженной видел перед собой. В такие минуты «благородное донкихотство» брало над ненавистью верх, поднимая из грязи ту, которую уязвлённое самолюбие пыталось уничтожить.
Противоборство этих чувств разрушало его. Пабло ненавидел себя за то, что был слишком мягок, благороден, добр.

— Кто знает, — думал он, — Как долго я буду уничтожать и воскрешать, таким образом, собственных обидчиков? Когда я насыщусь собственной местью? — но, звуча в нём, эти вопросы так и оставались без ответа.
Он был уверен — об этом противоборстве не знали даже те, самые близкие, двое. Но он не подозревал, что Елене это было ведомо.

— Опять Елена… Откуда она на мою голову? — бунтовал Пабло, — другую я уже давно бы сто раз отымел, найдя повод встретиться, и забыл бы о ней. А рядом с этой женщиной я теряюсь… но это только в инете, да и то не всегда. В реале я приложил бы все усилия, чтобы отомстить ей, отказавшейся покориться мне за эти долгие годы общения! Ещё ни одна крепость, осаждаемая мной, так долго мне не противостояла. Неужели это действительно та, о которой я столько долгих лет молил Бога?! Но я не верю в чистоту любви! Любовь — это зуд тела, возбуждённого грязной похотью!

Пабло был взбешён одной лишь мыслью о Елене. И, чтобы унять дрожь негодования в теле, плеснув в стакан коньяка, опрокинул его в себя.

Знакомьтесь: Елена — 2.

«Я не запрещаю тебе писать мне письма. Я не лишаю тебя возможности общаться со мной, если твоё желание искренне, а не диктовано твоим уязвлённым и мстительным эго. Я способна понять тебя, но лишь, когда уверена, что виртуальное пространство между нами не сократится до реального «близко» твоими попытками возвратить меня. Да, я больше не верю тебе, потому что, единожды предавший предаст вновь!
Я была верна тебе. Более того, я пыталась облегчить и украсить твою жизнь, взвалив на себя все домашние заботы, когда ты, сославшись на «усталость» после трудового дня (и кувырканий с «личным составом»), продолжал общение с «ним» в инете, забывая о том, что ужин приятен для двоих, а не перед экраном монитора. Но, в отличие от тебя «во всём и всегда правильного», я не упрекаю тебя. Опять-таки, напротив, приношу свою благодарность за преподанный урок! А уж я умею, с пользой для дела, принимать опыт!»

Елена перечла написанное, чтобы, в раздумьях, не потерять нить. Видимо, кто-то владеющий информацией о ней здесь, делится сведениями либо с самим Дмитрием, либо с кем-то из его знакомых. И добавила: — Даже если бы у меня был ребёнок, едва бы я сохранила твоего! Но, в любой ситуации, в твоих надутых волнениях, а тем паче в помощи и поддержке, я не нуждаюсь! Тебе недостаточно одной содержанки (или содержанта)? В таком случае оглянись вокруг — полагаю, желающие попасть под твоё покровительство не заставят тебя долго ждать. А уж они постараются быть предельно изобретательны, дабы удовлетворить твою ненасытность, в надежде стреножить тебя собой ©.
Итак, если ты согласен и способен забыть эпизод из нашей жизни, где наши дороги переплелись непонятным образом,
и готов принять меня в качестве собеседника/друга, не теша себя надеждой сделать меня своей подругой,
я готова продолжить наши (чисто дружеские!) отношения в инете, не взимая с тебя за это никакой платы ©.

Твои соображения. Только рациональные!

Елена ещё раз прочла письмо и нажала на кнопку «Отправить».

Знакомьтесь: Пабло — 3.

Пабло был уверен, что Софья приедет повидаться с ним. Это как рассвет — независимо от того, предполагаем ли мы его, он наступает в свой срок.
Софья… доступная, предсказуемая в своих притязаниях, но неплохая актриса… Хотя, чушь — он, видящий её насквозь, подыгрывает ей. А она уверена, что, по-прежнему, вьёт из него верёвки.
Определённо, будет клянчить расположения. А расположение она принимает в любом товарном и знаковом выражении.

Но образ Елены, как наваждение, преследовал его повсюду. Вот и сейчас, рядом с его мыслями о Софье, он чувствовал её присутствие… олицетворённое Фемидой: глаза завязаны, но ничего не утаишь. Молчалива… Наблюдательна… Недоверчива… Что сделало её такой? Может ей, подобно ему, Пабло, тоже приходилось пробираться через терновник жизни, обнажая, под содранной кожей, уязвимые нервные окончания?

Он упрямо встряхнул головой, швырнув кулаки на кресельные подлокотники: — Да мне какая разница?! Моя задача сбить с неё спесь! Ишь, чего задумала — стать наравне со мной. Хотя, мысли проскальзывают интересные. Наверное, энциклопедистка… Вот и стоит надавать щелчков ей по интеллекту! Через интеллект — на колени! — Пабло удовлетворённо хмыкнул свежести лозунга: — YES! Я её сделаю!

Скользящий анализ бальзамом упал на стенающее самолюбие, отрапортовав о создании новой кратковременной цели. И, как награда, — ожидаемое удовлетворение: вся её надменность рассыплется в прах, когда он, Пабло, поставит её на место. подобно Софье — уронит, чтобы не подать руки, пока не попросит пощады!

Пабло не ощущал себя экзекутором. Но Инквизитором, что для него означало Высшую Справедливость.

Ликуя от красоты и предполагаемой простоты исполнения поставленной цели, Пабло двумя щелчками мыши открыл мэссэнджер, пролистывая курсором большой список визитёров в поисках её ника, параллельно уничтожая спам. Увы, она не в сети. Да ведь и ночь для неё только началась, так что имеет смысл залечь в ожидании.
— А вдруг она не одна?! Я её здесь караулю, а она там, у себя, плевала на мои ожидания, развлекаясь с кем-то. — тревогой застучала мысль в голове. Но справедливая трезвость возразила: — Разве она не вправе распоряжаться собой по своему усмотрению?! Что за мысли? Это ревность?
— Я и ревность?! — возмутился экзекутор.
— А то нет! — резюмировал инквизитор. В итоге оба голоса в Пабло пришли к единомыслию: походить, себя показать, народ посмотреть, может, где-то под другим ником Елена и всплывёт.

ВПЖ* — военно-полевая жена

Знакомьтесь: АША — 1.

— Куда опять подевался этот сорванец? — трепещущей змейкой страх поднимался из кожистого мешка ядовито-зелёного цвета, располагавшегося на внутренней поверхности чешуйчатого фартука флоджа, на мгновение покинувшего комнату для новорождённых. Тревога, торящая дорогу страху, расползалась по всему телу Моу, покрывая липкой испариной жуткого цветочного зловония все 84 слизистых кармашка под фартуком, тончайшая гамма запаха каждого из которых сплетались в мощный вибро-ароматический хлыст.
Моу, нижней губой окутавший цветочные ноздри, и, сделав глубокий вдох всей поверхностью тела, пытался втянуть в себя образовавшийся хлыст: тот нехотя, уже слегка пузырясь ароматическими каплями, начал расплетаться, отпуская каждую составляющую в собственный кармашек, где они претерпевали обратное развитие. Когда кармашки плотно захлопнулись, Моу, облегчённо вздохнув, открыл сканирующие свойства лепестков-наблюдателей и вывел их показатели на центральный экран развернувшегося, под углом 60 градусов, фартука, чешуйки которого, сложившись в строгом соответствии друг другу, определяли безупречную чувствительность экрана к едва заметным изменениям полей новорождённых.

— Ох, и задам же я этому непоседе порку! — с пушистой нежностью в голосе заворковал флодж, обнаруживший малыша, запутавшимся в нитях собственных мыслей, в двух оборотах хлыста от выносящего воронкообразного выхода из родильного крыла Высшей Школы Аватаров Пиджета.

К удивлению Моу, младенец барахтался в, качающих его, нитях, не только не пытаясь их разорвать в негодовании, но было заметно его бережное отношение к собственным, но теперь уже архивным, мыслям.

— Ого-го, — присвистнул флодж, — да ведь Они тебя не убили, малыш! Бегу, бегу, мой хороший, — засвистел Моу, мятной свежестью выстилая себе коридор для передвижения, предварительно заблокировав разгерметизацию люков выхода.

Малыш упорно сопел, пытаясь выбраться из, уже сплетшихся в сеть, нитей. При этом он хранил полное молчание.
Флодж, раздвинувший вокруг новорождённого сеть, бережно взял его на руки и возвратил в бокс под номером 108, пригрозив, параллельно, мыслям — если они не оставят младенца в покое, то он вынужден будет обратиться в Комитет по гармонизации мыслей и образов с просьбой лишить их права на возвращение.
Такое предупреждение действовало безоговорочно: мысли, расплетясь, одна за другой возвратились в архивный бокс до особого разрешения его покинуть.

Моу был довольно старым флоджем и помнил не одно галактическое династическое перемещение. Ещё каких-то четыре перемещения назад в Круатере — одной из самых крупных астроколоний, правящей династией были Орсби. Дромон и Мэя Орсби завершали собой шестидесяти тысячелетнее правление династии, ознаменовавшее Время Расцвета астрогеноидного сообщества, что, по земным меркам, означало бы время Золотого Века на земле.
Они были геноидами высшего порядка, как олицетворение аристократической чистоты и благородства Верхнего Жуэма, узаконенного Высшим Галактическим Советом — органом управления и контроля по исполнению Законов Четвёртого Звена Главной Субституции Вселенной (в дальнейшем ЗЧЗГСВ).

Но у Мира свои законы развития: любой прогресс требует небывалой силы толчка, способного нарушить устоявшееся равновесие, подняв объект развития на ступень выше. И Природа уникальна тем, что, Ею, писаные, законы, одинаково выполняются всеми, независимо от осознания их и желания их выполнять.

Согласно записи в Большой Книге Жизни, правление Орсби должно было продлиться сто восемь тысяч лет в девяти временных циклах. Восемь из них через шесть космических лет должны были подойти к финалу, когда очередная попытка покушения на Орсби со стороны врагов династии, завершилась гибелью Дромона и Мэи. Аша, их единственный наследник, был ещё несовершеннолетним, и, поэтому, правителем сообщества становился, заранее назначенный его родителями, опекун малолетнего Орсби. Это был Эштар, старый, проверенный жизнью, боевой товарищ Дромона Орсби.
Согласно ЗЧЗГСВ, на случай непредвиденных обстоятельств, опекун для наследника назначался с момента его рождения. Но полномочия его заканчивались и переходили в руки Высшего Совета, если опекун уличался в злонамеренном осквернении доброго имени правящей династии. В этом случае Высший Галактический Совет, в судебном порядке, выбирал на очередной, сто восьми тысячелетний, срок правления другую династию.

Эштар назначался опекуном Аши не только потому, что был лучшим и испытанным другом Дромона — это был настоящий Воин, честный и преданный, искренне любивший мальчика, как собственного сына. Своей неподкупностью и талантом разоблачителя он был как бельмо в глазу одного из бывших членов Высшего Совета, пожизненно лишённого права занимать любой руководящий пост в Круатере, за что тот поклялся страшно отомстить Эштару.
И отомстил… искусно оклеветав перед лицом Высшего Совета, тем самым запустив машину нового перемещения династий.

Будто чья-то рука коснулась её плеча, поползла по шее вверх, мягко охватила упрямую бороду, которую так любила целовать мама, смеясь и называя её «мой тигрёнок». А когда Алёна подросла и начала противиться, как она считала, по-детски глупым материнским ласкам, то из «тигрёнка» превратилась в «ёжика», прячущего свой нежный живот под частоколом острых иголок. Мысли эти промелькнули как титры к ощущениям. Но Елена не шевелилась. Зная, что Дмитрий не вернулся домой ночевать, она закрыла двери на щеколду и цепочку, обезопасив тем себя от его неожиданного ночного вторжения.
Итак, это не мог быть Дмитрий. А лёгкая рука, едва касаясь, поднималась по лицу выше. Коснувшись глаз Елены, она совершила над ними круговые движения и легла на лоб. Лёгкое головокружение повлекло Елену, как в невесомости, вдаль от земли, где она, уменьшаясь до размеров звёздной точки на небе, перестала ощущать своё тело.
Неожиданно для себя, она поняла, что находится среди множества подобных ей маленьких звёздочек.

Это была школа. Школа Святого Грааля, ставшего символом Возрождения Эпохи Созидания. Удивительная атмосфера царила здесь: несмотря на то, что ученики прибывали в школу Святого Грааля с разных концов вселенной, жили они здесь единой семьёй. Не иносказательно.
Первым и постоянным предметом до момента окончания школы была «Этика бесконечности Космической Любви». Ученикам предстояло осознать действительную бесконечность Любви, как любого процесса созидания, олицетворяющего собой явление всемогущества Света.
Изо дня в день, из урока в урок ученики постигали истину Любви, живущей во вздохе и рождении дня, взгляде матери на дитя, рвущих порывах ветра и вожделении грома… Творениями Любви был полон школьный музей, обновляющий свои учебные коллекции новыми проектами и неожиданными находками.

С каждым новым уроком в сознании учеников всё более и более утверждалась мысль о плодородности Любви, как краеугольного камня любого созидающего творчества.

Безусловно, творчество способно быть многоликим. Ведь оно определяется многообразием эмоций и моральным уровнем рождающих его. Поэтому всевозможные оттенки этого самого творчества, включая опустошающее, разрушающее, словом, с направленностью на деградацию и высасывание божественного потенциала личности, в мельчайших подробностях рассматривались и анализировались на уроках с целью осознания истин Космической Этики, как умения дышать и двигаться на уровне генной памяти.
Елена знала, что здесь у неё было иное имя: мягкое и сильное, нежное и страстное, порывистое и замершее в наблюдении… Здесь её звали Мэя.

Маленькая, подвижная, непредсказуемая Мэя была более молчалива, чем разговорчива. Она не любила понапрасну сотрясать стихию, цепной реакцией приводившей к самым неожиданным, а, тем более, разрушающим последствиям. Казалось, она видит зерно, брошенное в почву для произрастания, во всех отрезках его развития, с его закономерным возмущением стихии вокруг себя.
Если, по случаю, она и говорила об этом, то слова её звучали, как казалось со стороны, обрывочной мыслью. Хотя, в действительности, были обыкновенной подсказкой. Ибо мысли её никогда не были обрывочными: они струились в неё из архивного блока Вселенского Информационного Поля, трансформируясь её мозгом до уровня чисто физических характеристик её естества. Чтобы быть не просто переваренными ею, а усвоенными, как элементы бесконечного цикла Кребса, гармонично вписавшись в тонкую структуру формулы цикла её закономерными продолжениями.

Мэя была, по сути, исследователем. Прежде, чем творить в реальности, она экспериментировала тонкопланово, корректируя свои опыты по ходу событий, чтобы исключить в реальности любое непредвиденное разрушение, как изначально видится, созидательного процесса.
Но она не была молчаливым исследователем. Смелости этого тихого создания поражались не только одноклассники. Она стала притчей во языцех и среди преподавательского состава.
Безусловно, и отношение к ней было очень разным: от восторженного до полного неприятия.
Она знала это.
Но подобное отношение не было способно остановить её: она умела быть и оставаться собой при самом неблагоприятном, для неё, стечении обстоятельств.
Поразительно было то, что и к собственным заслугам она не относилась как к чему-то ею лично достигнутому.
Всё, что случалось с Мэей и вокруг неё, она воспринимала уроками, в которые окуналась не зубрёжкой, а пониманием, пропустив через свою суть всю боль и страдания, как и радость с восторгом, вытекающие из полученных уроков.
Она отстранялась от непонимающих и ненавидящих её, осознавая, что, отпив из их чаши разрушений, способна истребить подобное подобным. Что противоречило бы её принципу «не навреди».
К поддерживающим её, она, как ни странно, относилась с большей осторожностью, чем к оппонентам. Потому что чувствовала, что она, опять таки, не понята ими. Потому что знала — непонимание ведёт к страху, который способен выражаться не только ненавистью, но и восхищением. И даже подобострастием перед неизвестностью. Это было, своего рода, предкумирство.
А она не мыслила себя над кем-то по множеству причин. Что вовсе не означало её желания смешаться с толпой.

Напротив, Мэя всегда избегала толпы, тонко реагируя на стадность неконтролируемых эмоций.
Потому что усматривала в этом разрушения.
Хотя мечтала найти группу единомышленников, которые, суммировав свои силы, способны были бы совершить созидающий взрыв.
Мечтала, но с каждым днём всё меньше верила в возможность этого.
Потому что понимала, что даже в школе Святого Грааля выглядит белой вороной.

Нелепое сочетание — «созидающий взрыв». Что явно противоречит антиразрушающему принципу.
Однако, на гниющем фундаменте, сейсмоустойчивой постройки ждать не приходится!

И Мэя не ждала. Она пыталась преодолеть в себе чувство жалости к склонным жаловаться в собственной несостоятельности.
Потому что понимала, что жалость потворствует разлагающей беспринципности личности, сдавшейся на милость победителя, но, в действительности, пытающейся переложить принятие решений, как и ответственность за них, на чужие плечи.

Она стонала от боли, прячась в уединённых местах, где никто бы не смог видеть её горьких слёз, когда Мэя калёным железом выжигала чувства никчемной жалости из своей души. Именно тогда, отделив одно от другого, она поняла, что жалость и милосердие — даже не составляющие одного целого!

Это было открытие, вознаградившее её за муки! Некоторое время после осознания она была совершенно пьяна своим неожиданным открытием: созерцая в окружающих золотое божественное зерно, она щедро поливала его милосердием. Но категорически отказывалась от прополки вокруг него жалостью, уничтожающей окрест видимое живое, способное стать началом новому созиданию!

Это стоило ей дорогого: не способный понять её, брат, упорно трудившийся сапой жалости по дороге в ад, устланной благими намерениями, стал ей врагом. Он выгнал её из отчего дома в никуда, злорадно посылая вдогонку едкие насмешки.

Именно тогда Мэя впервые ощутила встрепенувшуюся в ней, гневом плещущуюся, чашу Святого Грааля… Тогда её любимый дед, отправляясь на очередную космическую войну, неожиданно обнял её и, прижав к себе, сказал:

— Я буду воевать за тебя, хранительница чаши… И. где бы ты ни была, как бы трудно и горько тебе не было, я буду с тобой всегда своей силой мага и воина!

Мэя горько расплакалась, прощаясь с дедом… Она знала, что встретится с ним ещё очень не скоро.
Но слова его запомнила навсегда, хотя смысл их тогда не поняла.

Серия странных исчезновений дорогих Мэе людей сопровождала уход деда на войну: погибли мама и отец, подвергшиеся бандитскому обстрелу их звездолёта. Комиссией по расследованию межзвёздных преступлений им с братом была передана лишь горстка космического пепла — всё, что осталось от родителей.
Мэя попросила у старшего брата разрешить взять её себе. Он не возражал.

Сидя у подножия горы, трансформировав пепел в свёрток родительских мыслей, Мэя вязала из них полотно своей большой любви к ним, вплетая в него, случайно занесённые космическим вихрем, новорождённые жемчужины жизни. Плетущееся полотно окутывало её родительскими мыслями, напоёнными любовью к ним с братом. Мэя не придала этому особого значения, не подозревая, что смысл полученной информации откроется ею много позже.
Когда полотно было готово, она оформила его ритуальным поясом постижения истины, чтобы иметь оценку своих поступков всегда и везде.

Мэя понимала, что каждый, принимающий решения на своём жизненном пути, нуждается в оценке своего поступка.
Её старший брат (по старшинству ли?) требовал восхищений по поводу принимаемых им решений. Хотя Мэя всегда видела отдалённый результат его творчества, который, к слову сказать, чаще был далеко не созидающим!

Но он считал ниже своего достоинства прислушиваться к глупостям малолетней сестры. И откровенно пытался унизить и морально уничтожить её, из-за неприятия ею, его, якобы, созидательных начал.

Мэя пряталась от брата в комнате, убегала из дома, лишь бы не слышать его неприкрытого высокопарного сарказма, которым он потчевал её множество раз на дню, подчёркивая, в присутствии творящих из него кумира, её никчемность и ничтожество.
Не замечая или не желая замечать, наполнявшего её чашу, негодования.

Он был слеп. А она тогда многого не понимала.
Но, любя брата, решила исчезнуть из его жизни, чтобы перестать быть причиной его раздражения в том, что отказалась ложью бальзамировать его тщеславное, но истерзанное сомнениями в собственной значимости, эго.
Будучи чрезмерно амбициозным, Рэй (так звали брата), окружал себя подобострастием и прелюбодействием, способный наградить крупицей собственного имени и достояния.
К чему всегда и только (!) стремились, готовые разостлаться у его царственных ног, разномастные попрошайки.

Последняя из них была вовсе откровенной дрянью: умелая актриса, она, облекшись невинностью нимфетки, надув капризные губы избалованного ребёнка, вила из него верёвки, подыгрывая ему своей, далековперёдсмотрящей, покорностью.

Мэя видела, но не могла доказать бездоказательное, что дрянь даже вовсе не дрянь, а тёмное коварство, вползшее в их дом ядовитой гадюкой, с целью овладеть чашей Святого Грааля, хранителями которой долгое время была семья Мэи и Рэя.
Но, по скудоумию, нимфетка даже не могла предположить, что не Рэй, а Мэя получила в наследство чашу, которая стала предметом охоты нечисти.

Не знал об этом и Рэй. И о Святом Граале ничего не знал, но относил на счёт собственных заслуг внимание и уважение членов Высшего Совета.

Пытаясь в очередной раз открыть глаза Рэю на нечисть, приведённую им в дом, Мэя услышала:

— Боишься недополучить родительского почёта и имени?! Выйди в холл и поклонись той, которую считаешь корыстной тёмной дрянью, в знак примирения со мной! Ибо никто не ценил, не любил и не хранил меня более, чем эта дрянь!

— Сам-то ты любишь разлагающуюся падаль, приведённую тобой в наш дом? — тихо спросила Мэя.

— Люблю всех, кто служит мне! — вызывающе ответил Рэй. — Люблю шавок, лижущих мне пятки, виляющих передо мной — хозяином, хвостом, облаивающих моих недругов, с оглядкой на меня!
Они сильны моей силой! Поэтому будут верны мне бесконечно: они нуждаются во мне, нуждаются в сильном и богатом хозяине!
И мне нравится, как нынешняя шавка борется за своё место под солнцем, служа мне! Мне нравится, как виртуозно она борется за своё счастье!

Он схватил сестру за руку и поволок к холлу, где в кресле восседала мразь, осознающая свою силу и власть в доме, который пришла уничтожить.

— Нет! — неизвестно откуда у Мэи взялись силы, и она вырвалась из цепких и злых рук Рэя.
Она стояла маленькая, хрупкая, отважно глядя в наглые пьяные глаза брата, и едва слышно шептала:

— Ты предал меня тьме во имя корыстного удовлетворения собственного ничтожного эго! Во имя своей неистощимой, но истощающей тебя до пустот, похоти!
Отныне я для тебя умерла!
Отныне у меня нет брата!
Друг моего врага — мой враг!

— Ха-Ха-Ха! — расхохотался Рэй в лицо Мэе: — Она заменит мне тебя! Навсегда! Хотя бы потому, что нужна мне в своей лести и слепом обожании, за которые я плачу ей вниманием и удовольствиями! Она обязана мне своим благополучием! Она обязана мне за то, что я вынул её из навозной жижи, превратив из жалкого ничтожества в фею, способную украсить мой досуг и создать фон, на котором я выгляжу ещё респектабельнее!
И вообще, за её оскорбление ты заплатишь мне наследством!

— Ты глуп, — печально произнесла Мэя, — родители были бы бесконечно огорчены твоим неумением понять ситуацию и разобраться в ней.
Но свою голову на плечи тебе не поставить.
Своим светом и добротой, сердце твоё, ставшее злым и лицемерным, не наполнить.
Ты, окунувшись в нечисть, замарался в ней. Стал нечистоплотным всеми тканями своего естества.
Ты, наконец-то, нашёл ту дрянь, в которой нуждался всегда!
Подобное к подобному.
А наследство моё станет вам поперёк горла! Ибо, стократ умноженное моими слезами и болью, возвратится к тебе и твоей онкологическипрокажённой мрази.
Что до бесконечности верности твоих шавок тебе — она будет настолько бесконечна, насколько долго ты сумеешь оплачивать собой и своим достоянием эту самую верность!
Но стоит тебе стать несостоятельным, во всех смыслах, как шавки твои, подобно стае ворон, найдут для себя место сытнее и хлебнее! А ты, лишённый былого могущества, станешь одиноким, озлобленным и жалким роптуном. Как до тебя терявшие своё могущество и былое величие!
Потому что всегда боялся и боишься не одиночества, а остаться наедине с самим собой настоящим — боишься собственной совести! А ответ перед ней, рано или поздно, приходится держать каждому!

Рэй, багровея от злости и переполнявшей его ненависти, поднял было руку, чтобы стереть Мэю с лица этого мира. Но переполненная чаша Святого Грааля, являющая собой эталон чистоты и искренности вселенской Любви, выплеснулась из глаз Мэи, встав между нею и Рэем прозрачной, хрустальной плотности, стеной. Рука его, с силой вонзившись в невидимую твердь, неприятно хрустнула, волной острой боли захлестнув того, кто посмел топтать искренность зеркала, отразившего его без грима и лести.

Зеркальный потолок в холле, олицетворявший светлое единство дома, расколовшись надвое, рухнул на пол. Гиена, восседавшая в кресле, от ужаса вернувшая свой шавочий облик, бросилась с испуганным визгом под ноги стонущего Рэя. Тот, в сердцах, отшвырнул её ногой и грубо выругался.

Мэя, защищённая непонятно откуда появившимся прозрачным барьером между собой и Рэем, развернулась и пошла в свою комнату, закрыв за собой дверь на энергоключ.
Рэй, вторя коварству змеи, пригретой им на груди родительского дома, злобно вопил ей вослед, вне всяких сомнений, подчёркивая, что Мэя ещё приползёт на брюхе к его ногам с просьбой о пощаде.
Да, Рэй мечтал о жестах жалости, с которой снизойдёт к сестре после того, когда она, поверженная и битая жизнью, возвратится в родительские пенаты.

Если бы он мог добраться до неё, свернул бы ей шею. Но непонятные ему, незнакомой прежде мощи, силы встали на защиту Мэи.

— Ведьма! — злобно выдохнул Рэй. И бросил, жалобно воющей в паре шагов от него, шавке: — Срочно 911! Я ранен.

Усилием воли прекратив слёзы, Мэя набрала номер телепатической связи Дромона Орсби старшего. Тот появился перед девочкой сию же минуту. Увидев её заплаканные глаза, не задавая лишних вопросов, попросил:

— Детка, пару мгновений ещё будь мужественной. Я несусь к тебе.

От усталости, обиды, а, главное, лишившись сил, которых Мэя никогда не жалела для брата, а он предательски передаривал тёмной твари, она буквально поникла на руках Дромона Орсби старшего, едва успевшего подхватить на руки обессилевшую девочку.

Он был с сыном Дромоном младшим. Дромон младший был, примерно, возраста Рэя, на несколько космических лет старше Мэи.

Дромоны не любили высокомерного Рэя, полагавшего, что он, уже только по праву рождения, выше, умнее и достойнее всех, кто не способен был встать вровень с его семьёй по тем или иным иерархическим соображениям.
А Рэй не любил Дромонов в ответ на их нелюбовь к себе, заслуживавшего, с его точки зрения, всяческих почестей и слепого поклонения за его многочисленные таланты.
Как того ожидал его выдающийся эгоцентризм.
Как поступали, творившие из него кумира, и поверженные им же, поклонники.

Мэя же, напротив, отказываясь от покровительства родительского имени, не раз предупреждала деда и родителей, что уйдёт из дома, если её будут оценивать исключительно по рождению.

Рэй не принимал слова сестры всерьёз, относясь к ним, как к откровенной лжи, так как никак не мог понять, зачем и для чего отказываться от прав, данных тебе рождением. Не проще ли, оттолкнувшись от предложенной Провидением ступени, шагать дальше по лестнице жизни уверенно и быстро?!

— Ты глупа, как пробка! — язвил Рэй, когда поблизости не было старших. Он всячески пытался унизить, обидеть сестру, чтобы довести её до слёз отчаяния. Но эта маленькая упрямица, твёрдо сжав губы, молчала, глядя ему в глаза, не отрываясь, отчего он внутренне терялся.
Но, всеми силами пытаясь не подать виду, сокрушал её терпение и упорство день ото дня всё жёстче.

И однажды, дрогнувшим голосом, Мэя сказала:

— Ты очень злой, Рэй! Но я не могу понять, почему или за что ты так не любишь меня? Разве я не добра с тобой? Разве я, будучи тебе любящей сестрой, ненавижу тебя, как ты ненавидишь меня?

— А за что тебя любить?! — зло рассмеялся Рэй ей в лицо. — Какой от тебя прок? Чем ты можешь быть полезна мне кроме своей бесполезности?!

Мэя видела его искажённое ненавистью лицо, но не могла ответить ему тем же. С болью в сердце она уходила к себе в подобных ситуациях, запирая дверь на ключ, где, подолгу, телепатически общаясь с дедом, просила его замолвить за Рэя слово перед Творцом.

В один из таких разговоров, дед заметил, что Мэя очень славная и добрая девочка, и Творец хотел бы с ней общаться лично. Он смотрел на внучку с нежностью и улыбкой. А она, восторженно округлив глаза и быстро захлопав ресницами, переспросила:

— Так и сказал, дедуля? Это правда?
— Правда, малышка, Он ждёт твоих бесед с ним!

С той поры Мэя больше не оставалась один на один со своими, порой непонятными взрослым, мыслями и тревогами.

Вот и сейчас, запершись в комнате, она постучалась к Нему, чтобы узнать, за что люди любят друг друга.

— Малышка, ты вовсе не глупа, как говорит твой брат, — сказал Он, войдя к ней в комнату. — Он не любит тебя не потому, что не любит. Он ненавидит тебя за твою доброту, светлость, радостность и милосердие. В отличие от него, ты не нуждаешься в людях, которые могли бы, пусть откровенными лестью и ложью, поддержать его, вечно требующие пищи, амбиции. А он более всего в жизни нуждается в поклонении себе и утверждении собственной значимости.
Ибо, обделённый талантом любить себя, не умеет любить других.
А, значит, уверен в том, что Любовь — чисто выдумка! Чисто глупая, ничем не подкреплённая вера в непознанное, то есть не существующее!

— Но ведь Ты есть, Отче! И я вижу и люблю Тебя! — удивилась Мэя. — Разве другие не видят Тебя как я?
— Не видят, девочка, — грустно улыбнулся Он. — И твой брат слеп. И, по слепости своей, не знает любви ни к себе, ни к другим.
Кроме вожделенного удовлетворения собственного эго при помощи тех, кто лелеет надежду присосаться к нему. Будучи ему подобным!

Мэя задумалась на мгновение и, смутившись, попросила:

— Научи его любить, Отче! Сделай его добрым и умным! Ведь он хороший… Ведь он не может быть плохим хотя бы потому, что мы дети одних родителей.
— Всё не так просто, как кажется, малышка. Видишь ли, твоя семья была назначена Хранителями Святого Грааля. Но правом этим наделяются лишь те, кто верен и предан делу и долгу Чаши, олицетворяющей собой истинность Святой Любви! Так поначалу и было.

Он, представший в воображении ребёнка ей подобным, вошедший к ней в комнату, посадил девочку рядом с собой и начал свой рассказ.

— Со дня сотворения Мира, людей не мучил вопрос первичности яйца или курицы. Потому что первична была в мире Любовь! Именно она стала тем уникальным кодом, введение которого в процесс созидания, запускает собственно механизм созидания всего, о чём можно помыслить!
Не случайно истинную Любовь называют созидающей! Ибо только Она являет собой творящее мир Начало! Ибо только Она в силах, соединив между собой частицы, сотворить из них Целое! Ибо только Она способна превозмочь все тяготы и лишения жизни, которые большинству людей кажутся смертельными и необратимыми.
Потому что, получив в рождении бесценный Дар Любви, люди не способны достойно оценить собственные богатства Любви, а посему, деля Её на части, оплачивают Ею свои материальные достоинства!
Обрати внимание, Мэя, что люди, в противовес созиданию Любви: творить из частей Целое, разрушают это Целое до утопически малого в частном!
А потом тех, кто умудрился сохранить свою Целость в себе, обвиняют в недееспособности частного, ибо не стремятся они к натуральному обмену Целого на материальное в угоду и ублажение тёмного в себе!
Именно эта тёмная сущность человеческая и является его вечно голодным эго!

Итак, представь себе шар, одна половина которого светлая, вторая тёмная. — Мэя зажмурила глаза и увидела перед собой огромный золотистый шар, разделённый на две большие капли светлого и тёмного тонов.

— Этот шар содержит поровну тени и света. Потому что света нет без тени, и наоборот, тени нет без света.
Дальше: представь, как ты отрезаешь от светлой половины кусок шара для покупки мороженого, велосипеда, машины, дома… Словом, чего угодно!
Заметь, шар при этом становится меньше: не остаётся пустоты за счёт отрезанного светлого куска.
Почему?- Вселенная не терпит пустот, — улыбнулся Он, — это ведь не пирог, отрезав от которого кусок, на блюде остаётся пустое место!
А вселенная извлекла из своего опыта правило: — Чем больше человек имеет, тем ему больше хочется!
Вослед за приобретённым домом появляется желание иметь другой, третий, четвёртый… Вослед за одной женой/мужем/машиной появляется желание иметь ещё и ещё этого столько, чтобы наполнить уже всегда разинутую варежку человеческой жадности. Почему? — Да потому что, — мыслит человек, — если не Я отхвачу себе этот лакомый кусок, его непременно заберёт другой! И ещё, чего доброго, вырвет из моего рта, не дав откусить первому!

Взгляни на шар — он стал маленьким и почти полностью тёмным. Вон светлеет белой полосой остаток светлой сущности человека! А сам человек стал злым и жадным, ревнивым и косным!
Почему? — потому что жадность и корысть и есть истинное лицо человеческого тёмного! Но он, будучи равным со светлым, растворяется в нём, создавая из света и тьмы Целое!
То же происходит и с твоим братом: оплатив частями своего светлого Я свои прихоти, похоти, капризы, вожделения, он стал злым и жадным.
Как ты думаешь, Любовь, которая изначально давалась ему Небом, осталась с ним?

— Нет, — грустно произнесла Мэя, — он предал Любовь, предал светлого себя, оплатив собственным светом услуги тьмы для собственного сиюминутного удовлетворения.

— Правильно, детка! А, поскольку, ресурсы света практически выработаны, а черпать их неоткуда, он с каждым днём становится злее и корыстнее!
А рядом ты со своим неиспользованным светлым багажом! Теперь ты понимаешь, в чём причина его нелюбви к тебе? —
Он нуждается в тебе подобных, чтобы вы поделились с ним своим светом, потому что в собственной тьме он увяз по самую маковку! И теперь, лишившись того, что не ценил прежде, остро и тонко почувствовал цену истраченным ни на что и в никуда, сокровищам!

— Означает ли это, что, в поисках самого себя, он будет пытаться завоёвывать себе поклонников в надежде восполниться от них истраченным светом, чтобы обрести Целое?

— Именно к Целому стремится он, как и каждый человек.
Однако, подобное притягивается подобным. Хоть это и противоречит закону о противоположностях, которые, будучи полярными, стремятся друг к другу.
Но, в мире происходит так, что, не умея сохранять собственные энергии, что есть жизненная сила, в себе, люди стремятся приблизить подобных себе, восполняясь за их счёт. Потому что процесс наполнения себя подобным происходит безболезненнее и короче: его не нужно укрощать, обманывать, чтобы им напиться. Нет необходимости надевать на личину маски, в которых можно выгодно предстать перед лакомым куском, чтобы он не застрял в глотке при проглатывании!

И, чем темнее его собственные оттенки, тем подобнее себе привлекает он к себе людей. И неважно, что он, в самообмане, не видит этого! Ибо каждый видит и слышит желаемое! Он уже не способен трезво оценить себя ни изнутри, ни со стороны, потому что темнота не терпит критики!
Никакой!
А если покажется, что терпит, то не обольстись самообманом: терпит исключительно из соображений отомстить, испив из твоего сосуда!

— Отец, — задумалась Мэя, — а можно ли восполнить истаявший свет в другом человеке? И как?

— Можно, девочка, — улыбнулся Он, — можно. Но только Любовью! Потому что только Она, напитав собой тьму, ослабляет её, растворяя в себе!
Запомни только одно НО: никогда и никого нельзя заставить истинно сделать желаемое тобой!
Ты можешь помочь человеку пожелать иметь желаемое! Всё остальное он должен сотворить сам!
Должен самому себе, прежде всего!
И никому боле!

Ведя человека по пути материального благополучия, ты, или кто другой, тем самым, прежде блюдёшь свои интересы: увеличить имеемое, или, хотя бы, не позволить ему уменьшиться.
Конечно же, по пути с тобой, ведомый обретает материальное, но платит за это, подобно тебе прежнему, своей светлой монетой.

— Скажи, Отец, но ведь в мире этом без средств к существованию не прожить! Как, не истратив светлое, не поддавшись искушению обменять его на блага, сохранить в себе Любовь?

— Да ты много старше, малышка, чем кажешься! — улыбнулся ласково Он. — Запомни, в этом мире нет ничего невозможного!
Не истратив, а сохранив и приумножив собственный свет, человек способен иметь всё, в чём нуждается!
Не нужно только забывать о законе сохранения энергий, где, по доброй воле, искренне, бескорыстно отдав, ты будешь иметь много больше, светлее, чище!
Если получишь энергию из Космоса, а не станешь дожидаться ответной благодарности из рук облагодетельствованного тобой!
Умей давать не озираясь!
Умей дарить, не возвращаясь обратно!
Умей делиться, не пожалев о разделённом!

Важная новость для трейдеров:  Как открыть демо-счет у uTrader

— Я поняла, — сказала Мэя, когда Он закончил говорить. — Но как я могу поделиться с нежелающим принять мой дар?

— Глупышка, — рассмеялся Он, — ты знаешь, о чём люди умоляют меня денно и ношно?! — и продолжил:
— Умоляют меня даровать им настоящую Любовь, которую утратили по дороге к блажи, но, раз за разом, испив из гнилого источника, ищут чистый родник!
Умоляют! Но хотят, чтобы этот родник сам пробился под их ногами!
Чтобы не они, измождённые излишествами и уставшие обманывать и обманываться, нашли эту чистоту!
Ибо они обессилели на руинах содома, ибо кровь в них не бьёт ключом, как прежде в оргиях, а всё больше походит, на затянутое ряской, болото!
И редкий человек понимает, что не принесёт ему почтальон заказанную им золотую тарелку с голубой каймой, по которой катилось бы золотое яйцо, показывая ему дорогу к утерянному счастью и преданной Любви!
И редкий человек поднимет своё мягкое место из уютного кресла, чтобы изыскать в себе силы и пойти своему счастью навстречу!

— Найди меня! — умоляет он то сокровище, что было растоптано им же, на потеху смраду. И хорошо ещё, если не просит бороться за него, такого замечательного и достойного, ту Любовь, которой наотмашь отвешивал оплеухи, теша своё эго взглядом на смрад, удовлетворённо цветущий под слезами истерзанной Любви!
— Ты же любила меня! — обращается он к прежде убиваемой и убиенной им, — так помоги мне, ибо мне плохо!
Пойми меня, я обманулся в своих надеждах, я предал Тебя, потому что искал Тебя!
Ведь ты так хотела гладить любимые мною белые рубашки и крахмалить для меня простыни!
Вот он Я!
Вот утюг, крахмал, простыни и рубашки!
Спаси меня!

— Разве любит человек другого, если видит в нём лишь удовлетворение собственных потребностей? — удивилась Мэя.

— Конечно нет, умница моя! Потому что истинно любящий прежде готов подарить себя во имя своей огромной Любви!
Истинно любящий никогда не причинит боль и страдания любимому, ибо истинная Любовь не знает страданий, даже если любимые в разлуке!
Потому что истинная Любовь не подразумевает обладание!
А лишь дарение!
И, в истинной Любви, каждая частичка Целого с радостью дарит себя своей половинке! Тем и сильно Целое! — Н Е Д Е Л И М О С Т Ь Ю!
Тем и сильна Любовь! — Б Е С К О Р Ы С Т Н И Е М!
Тем и ценна вода из источника — отсутствием, смрадом опьяняющих, признаков гниения! Тем и ценен светлый день, что не нужно жечь свечу!

— Но мне от брата ничего не нужно! Я только хотела бы видеть его здоровым и добрым, как когда-то давно.

— Я не призываю забыть его. Но тебе нельзя оставаться при нём объектом его несправедливых нападений!
Сейчас он винит тебя во всех своих тяжких.
Поэтому тебе нужно забыть его лицо, руки, глаза — на расстоянии происходит переоценка ценностей: что не ценилось, в утраченности, переоценивается.
Что вблизи виделось светлым, на расстоянии покажет гнилостные пятна.
Ты заслуживаешь истинной Любви бальзамом на твою истерзанную душу!
Пройдя болото, не возвращайся обратно — не ровён час, на обратном пути дорога не будет столь удачной!

Не пиши ему писем словами — он не способен их понять!
Шли ему солнце в окно, пусть увидит свои грязные, паутиной занавешенные окна!
Шли ему свежий ветер, чтобы от его порывов рассыпалась гнилость содомовой морали! Шли ему грозовой дождь, чтобы смыл с его ног, тела и совести зловоние смрада!
Не бойся ничего — излечить от хронического заболевания возможно, лишь переведя его в острую стадию!
А боль острее и страдания мучительнее именно в острую, а не хроническую фазу течения болезни!
Только страждущий поймёт чужую боль!
Только жаждущий поймёт жаждущего!
Только голодный способен понять истинную цену куска хлеба!
Только воскресший способен драться за истинную Любовь не на жизнь, а на смерть!
Ибо теперь он знает, что нет ничего страшнее и ужаснее предательства Любви, из которого возврата нет!

— И ещё, — после некоторой паузы, продолжил мысль Он: — Запомни, человечество полно пороков. И один из самых страшных — трусость!
Не хитрое дело махать шашкой перед теми, кто слаб и беззащитен.
Но нет презреннее трусости, чем поднять руку на беззащитного ребёнка, женщину, старика. Да ещё спрятав при этом трусливо бегающие глазки за сарказмом маски сатира!
И совсем непредсказуемо и страшно замахнуться на чашу Грааля, пытаясь уничтожить Её Хранителя.
Кто поднимет меч на чашу Святого Грааля, от меча и погибнет!

Будь смелой, Мэя! Не взирая на табели о рангах трусов, пытающихся посягнуть на Грааля в тебе!
Не склоняй головы, даже если велика опасность лишиться её!
Не предай себя, как предадут тебя толпы лицемеров!
Не предай чашу Святого Грааля, потому что, если тьма овладеет Ею, над Миром погаснет солнце!
Но не навреди просящему милосердия, даже если не сможешь простить ему подлость и предательство!
Учись прощать! Хоть этот урок самый трудный из трудных!

Но, чтобы не случилось в твоей жизни, помни, что Святой Грааль с тобой и хранит тебя всегда!
И никакая, жаждущая твоих слёз и боли, сила не способна противостоять Ему! Ибо Он есть основа основ любой силы!

Пауза, как утренний туман, повисла в воздухе, обозначив каждую каплю мыслью.

— Как же ты мудр, Отче! Как же я счастлива быть любима Тобой!
Теперь я понимаю, что Любовь Грааля — Твоя Любовь! Она делает людей сильными, смелыми, счастливыми!
А утверждающие свою несчастливость и несостоятельность изо дня в день, просто ущербны отсутствием Твоей Любви в них!
Ибо, любя Тебя, они любили бы себя и весь мир, питая его своим счастьем и наполняясь счастьем от него!
И наоборот: если человек несчастен и несёт окружению и миру свои неудовлетворённости, но утверждает, что любит Тебя и молится Тебе, то возникают закономерные вопросы:
— А не лицемерие ли его общение с Тобой?!
— Тебе ли молится он?!
— А если не Тебе, то кому иному?

— Не верь верующим! — ответил Он, — но ищи верящих в Меня!
Не верь словам, но верь сердцу!

Тайна, которая таковой пока и остаётся.

Она давно перестала понимать, где сон смешался с явью.

— Боже мой, когда же прекратится эта невыносимая головная боль?! — Анна приподняла прядь вьющихся волос над теменем и впилась в кожу головы всей силой своих ногтей. От боли потемнело в глазах. Но ей уже приходилось пользоваться методикой доминирования боли, и она предусмотрительно села в глубокое кресло в кабинете деда.
Села… да-да, в то самое, вожделенное, обитое мягкой рыжей кожей, кресло, куда, будучи ещё маленькой, она порывалась забраться, когда дед позволял ей войти в его святая святых. Мало того, что это был её любимый (тайно!) цвет! Но в этом кресле Анна ощущала себя в безопасности, как ни в одном другом месте. А это было весьма актуально для маленькой девочки, видящей, слышащей и понимающей много больше, чем просто люди.
Ей казалось, что рыжее кресло раскрывает ей свои объятья, в которые Анна проваливалась, как в глубокую уютную берложку. С той счастливой поры ничего не изменилось: она по-прежнему погружалась в безопасность такого доброго цвета любимого кресла, особенно нуждаясь в нём в минуты разочарований и боли.

— Но позвольте! Отчего же девочка любила рыжий цвет тайно? — возник из ниоткуда тонкий голосок.

— Оттого, маленький тролль, — не выразив удивления, произнесла Анна, — что она сама была рыжей, но больше внутри, чем снаружи, и очень стеснялась этого. А теперь представьтесь, сударь, и объясните, почему Вы вошли в мой дом, предварительно не испросив на то моего позволения?!

— Ну-с, милочка,… — но Анна резко прервала его попытку продолжить рассуждения дальше в таком тоне: — Запомните — НИКОГДА И НИ ДЛЯ КОГО Я НЕ БЫЛА, НЕ ЕСТЬ И НЕ БУДУ, как Вы изволили выразиться, милочкой! Меня зовут Анна, о чём Вы прекрасно знаете, как и всё то, о чём хотели бы знать!

— Конечно, мадмуазель, конечно, — поторопился оправдаться тролль, — простите мне мою несдержанность… — и перед Анной появился маленький чудной человечек, виновато прижимающий свою огромную шляпу миниатюрными ручками к своей груди, порываясь взглянуть Анне в глаза. Но девушка сама пристально смотрела на непрошенного гостя, пытаясь понять его намерения.

— Видите ли, мадемуазель, — стараясь загладить неприятный инцидент, продолжал тролль: — В нашем лесном королевстве давно распространились слухи, что Вы не та, за которую себя принимаете. — Анна недоумённо вскинула брови, и в её серо-зелёных глазах сверкнуло недоумение. Тролль продолжил: — Эта история известна нам о-о-чень давно! Но не она привела меня к Вам — я наслышан, что Вы умеете смотреть в глаза, как не умеют того люди: глубоко, познавающе, определяюще. Как умели это делать некоторые Ваши родственники, унаследовавшие эту особенность от своего известного предка.

— Довольно! — оборвала его Анна. — Вы не затруднили себя ответом на мой первый вопрос, поэтому считаю диалог исчерпанным и запрещаю вход в мой дом когда бы то ни было и при каких бы то ни было обстоятельствах, мистер Куабли!

Тролль изумлённо вытаращил на Анну глаза и прошептал: — Значит, это правда.
Но Анна больше не видела его: узкая энергетическая воронка несла тролля вглубь кресла, «которое, видимо, является временно-пространственным катаклизмом», — подумала Анна, «Интересно, почему подобная мысль не приходила мне в голову раньше?»

На Московском вокзале, несмотря на утренние часы, народу было довольно много: обнимались провожающие и встречающие, но делали это слишком по-разному, чтобы это осталось незамеченным для Анны: с дрожащими губами и поникшими уголками ртов — первые, вызывающе громко и с противоположной мимикой — вторые.

Анна никого не встречала. Встречать поезда, как и самолёты, стало для неё своеобразным ритуалом, которому она не изменяла вот уже несколько лет. Собственно, не так: она, будучи ещё подростком, в минуты внутренней тревоги и, постоянно струящихся в ней, вопросов, избегая человеческого самодовольства, отправлялась туда, куда её безудержно тянуло — на вокзал и в порты.

Когда-то с родителями Анна жила в небольшом городке: отец после университета был направлен по распределению в N-ск, где и встретил свою большую и замечательную любовь — Елену Прекрасную, как называл он маму. Там же, в N-ске родилась их дочь. Молодые родители, спустя пару лет, возвратились в любимый С-Петербург, который они порознь покинули, чтобы где-то далеко от него, в провинциальном городке, найти друг друга.

Двухлетняя Яся удобно расположилась на маминых руках и, заглядывая ей в глаза, попросила:

— Мамулечка, расскажи ещё, как я приходила к тебе познакомиться.

Мать нисколько не удивилась просьбе дочери, потому что она/просьба звучала чуть ли не каждый вечер. А для своих двух лет девочка прекрасно мыслила и говорила.

— Ясочка, девочка моя, я столько раз тебе об этом рассказывала. Может, почитаем сказки? — мать обняла малышку и коснулась губами её нежной щеки.

— Нет, мамулечка! Ты обещала! — Яся топнула, вернее, сделала ножкой в воздухе движение, будто хотела топнуть, и обиженно выпятила нижнюю губку, как получалось всегда перед желанием заплакать. А плакала она тихо: голос молчал, только крупные слёзы горошинами катились по щекам из больших серых глаз.

Материнское сердце — мягкое сердце. Мама вздохнула и улыбнулась:
— Ты пришла ко мне ночью, во сне, необыкновенно красивая и умная. И уже взрослая.

— А как ты поняла, что это я? Ведь меня ещё у тебя не было? — спросила Яся.

— Да, доченька, тебя ещё не было. Я ещё даже не знала, будет у меня сын или дочь. Так вот, ты пришла ко мне и сказала: «Здравствуй, я хочу с тобой познакомиться».

— Кто ты? — спросила я.
«Твоя дочь», — ответила ты и добавила: «Меня зовут Малгажата».

— Но, мамочка, я ведь назвала не только имя, но и фамилию! — настаивала малышка.

Мать, снова улыбнувшись, согласно кивнула:
— Да, родная, ты сказала, что тебя зовут Малгажата .

— Но папа говорит, что мы все Гонсалесы! — не унималась девочка.

Мама, не удержавшись, привлекла к себе дочь и тихо рассмеялась: — Конечно, Гонсалесы, дорогая. И я прежде никогда не слышала ни имени, ни фамилии, которыми ты назвалась. Хотя запомнила их навсегда. — голос матери стал тихим и печальным.

— Мамулечка, да ты не грусти, — малышка обняла мать и рукой погладила её густые каштановые вьющиеся волосы: — Мне даже нисколечко не нравится это имя!- на мгновение в воздухе повисло молчание, и девочка добавила: — Только не называй меня больше Ясей.

Мать, удивлённо вскинув брови, спросила дочь: — Почему ты так решила? И как же ты хочешь, чтобы мы тебя называли?

— Когда меня называют Ясей, я вижу мужа бабы Яги в чёрной одежде с птичками на воротнике. Он хватает меня за руку, смеётся и говорит, что сейчас изжарит меня в печке, как всех людей, что пошли мыться в душ. А за колючим забором лают собаки, и люди одеты в полосатые пижамы… — прошептала девочка, отрешённо устремив взгляд, сквозь мать, куда-то вдаль, — и дядя Изя гладит нас с Симхой по головке и говорит, что мы бедные детки.

После минутного молчания, малышка обняла мать за шею, нежно прижалась к ней и сказала: — Я бы хотела быть Анютой! — и звонко рассмеялась.

Вечером Елена рассказала Пабло о разговоре с дочерью, и решено было: без промедления изменить имя девочке. На следующий день в доме появилась Анюта.

А ещё, очень до того, папа уехал… Это была долгая командировка на каком-то испытательном полигоне, — так рассказывала Анюте мама. И они долго жили без папы. Но по выходным мама вела Ясю на железнодорожный вокзал (ни морского, ни авиапорта в их городе не было). И рассказывала, как прибывающие поезда, самолёты и пароходы приносят людям добрые вести. И Яся чувствовала это настолько тонко, что, однажды, когда к платформе приближался поезд, она шагнула ему навстречу.

— Нет! — до сего дня мамин голос обжигает её своим отчаянием. Анна не помнила, как она вырвалась из маминой руки и шагнула навстречу счастью.
Только мамины горькие слёзы, лившиеся по лицу девочки, требовали её возвращения из сказки в реальность.
На теле не оказалось ни одной ссадины, только почему-то сильно болела левая рука… Кажется, какой-то дяденька больно схватил её за руку, когда звучала чарующая музыка.

Яся спала беспробудно четверо суток. Но видела и слышала всё, происходящее, вокруг: осторожно ходили на цыпочках по комнате неизвестно откуда взявшиеся бабушка с дедушкой, ещё какие-то люди в белых халатах, от которых неприятно пахло хлорамином… Они о чём-то спорили с мамой, звучали слова: «Если Вы не хотите потерять дочь, она должна наблюдаться в реанимации. В противном случае мы не несём ответственности за её жизнь».

Но мама была непреклонна: «Моя девочка останется со мной и только в нашем доме!» Она подписала какую-то бумагу, и «скорая» уехала. Потом мама долго горько плакала, Яся видела её, содрогавшиеся от рыданий, плечи, но тихие редкие всхлипы молотом ударяли ей в голову.
Именно с этой поры головные боли для девочки стали закономерными. Бабушка с дедушкой ни на мгновение не оставляли в одиночестве ни дочь, ни внучку.
И однажды Ясинка провалилась в сон, в котором не было никого: ни мамы, ни бабушки, ни деда, а также не было никакой боли и страха.
Но появился папа… большой. Красивый и сильный. Он подхватил малышку на руки и, смеясь, сказал: «Ясочка, доченька моя любимая, я скоро вернусь!» А Яся только обнимала и гладила отцовское лицо ручонками, и шептала: «Папка, родненький, нам с мамой плохо без тебя. «

Сколько она спала, Яся предположить не могла, но, проснувшись, села в кроватке и попросила есть.

Болезнь затянулась на пару месяцев… Яся периодически засыпала на сутки-двое, но рядом непременно был её замечательный дед, читавший ей книги, рассказывавший сказки, шутивший и баловавший её (на время болезни).

Как-то, неожиданно для всех, Яся вспомнила сон и отца в нём. И тайно рассказала его деду. Но дед убедил девочку, что мама тоже имеет право знать о том, что в их дом скоро вернётся радость, вместе с папой.

. .
Никто более чем дед, всерьёз не воспринимал Ясины сны, мысли, жесты. Дед был убеждён, что это дитя испытывает колоссальную дисгармонию, преодолевая болезнями своё взросление в этой жизни. «И это только начало, — говорил дед маме и бабушке, — Мы обязаны вооружиться терпением и силой, чтобы помочь нашей малышке выстоять в этой нелёгкой борьбе. Запомните — она сильней всех нас! И сильнее, чем каждому из нас, ей угрожают силы противостояния. Но с нами Небо, которое, если что-то случится со всеми нами, не покинет наше сокровище, не оставит её без поддержки, помощи и защиты»

Яся слышала эти, тихо произносимые дедом на кухне, слова, лёжа в постели. И, хоть ничего из сказанного не поняла, запомнила их на всю жизнь.
. .
Папа появился через два дня: большой, красивый, очень загорелый, сильный и добрый. Он привёз Ясе много невиданных фруктов и пушистого рыжего, очень мягкого, плюшевого медведя. С той поры Мишка стал её верным другом и защитником.

В тот вечер Яся не покидала отцовских рук — им нужно было так много друг другу рассказать! Она поведала ему сон и чувства, которые пережила, в ожидании его возвращения.
Пабло держал на руках этого маленького человечка, которого впервые увидел в двухмесячном возрасте, и нежность захлёстнула его… Он понял, что ни за что на свете не хочет больше оставаться без этих двух, безгранично любимых им, девчонок. А вечером, нежно обняв Елену, у открытого окна, сказал: «Давай поженимся!»

Елена смотрела на него своими большими бирюзовыми глазами и, неожиданно для них обоих, расплакалась на его груди. «Я люблю тебя очень, мой хороший, мой самый замечательный!… я согласна!»

Так Елена и Яся стали семьёй Пабло Гонсалеса.

Медленно, но уверенно малышка выздоравливала. И этому, безусловно, очень способствовало возвращение Пабло в Россию. Он понял, что его действительно ждали. Что он нужен этой замечательной женщине и их (!) замечательной крохе. Анна Гонсалес… И он вспомнил свою удивительно красивую маму, взглядом которой на него с любовью и надеждой смотрела маленькая Аннушка, теперь его Аннушка, его дочь.

Елена осторожно отнеслась к желанию Пабло удочерить Ясю. Но он был искренен: между ними тремя в первую же встречу пронеслась молния доверия и любви.
Пабло усмехнулся, вспомнив, как познакомившись с Еленой и впервые оставшись у неё, он, неожиданно для себя и её, обнаружил в её фотоархиве свою фотографию, присланную Елене в инете. Он не мог поверить, что реально встретил ту женщину, которую хотел проучить.

Пабло улыбнулся, вспомнив выражение лица Елены, когда он спросил, помнит ли она его.
— Это невозможно! Просто потому, что этого не может быть! — повторяла Елена, заливаясь смехом. — И когда же ты начнёшь ставить меня на место? — лукаво сверкая своими очаровательными глазами, с толикой ёрничанья спрашивала она Пабло, который, не вдаваясь в подробности инетных трений, сгрёб её в свои объятия и прошептал:

— Я ошибся. В самом себе ошибся. Мною диктовало неверие в женщин, как в людей. Но я благодарю Бога за свою сладкую ошибку, потому что она привела меня к тебе настоящей. Ты удивительная, Еленушка, ты настолько замечательная, что это даже не укладывается в голове. Знаешь, а ведь я долгие годы просил тебя у Бога… Просил, но не верил, что подобное возможно. Спасибо, что нашла меня. Так нереально, но нашла.

Елена обняла мужа и покрыла его лицо нежными поцелуями… А по лицу её текли слёзы. Слёзы счастья, оставлявшие на его губах мокрый след.
— Девочка моя… — шептал Пабло, расстёгивая множество маленьких крючков на платье Елены. А полноликая луна загадочно улыбалась им в окно.

Наступило утро 28 июля. Сегодня Пабло и Елене предстояло забрать из ЗАГСа новое свидетельство о рождении дочери Анны.

Анюта проснулась часов в шесть, выскользнула из своей кроватки и направилась к ширме, которая разделяла большую комнату на две: родительскую спальню и детскую, она же гостиная. Подойдя к ширме, малышка, не позволяя себе любопытство, как учил её дед, тихонько постучала пальчиком в деревянную раму перегородки. Никто не отозвался. Она повторила попытку, но безрезультатно.

— Вот так всегда, — тихонько пробурчала девочка, вторя бабушкиным словам, — волнуешься тут за них волнуешься, а они, сони, совсем забыли, какой сегодня день. — И, совершенно по-взрослому, вздохнув, Анюта отправилась в туалет на горшок.

— Я поражаюсь, Ленусь, откуда она у нас такая взрослая и понимающая?! — раздался улыбающийся шепот из-за ширмы.
— Знаешь, солнышко, — после некоторой паузы произнесла Елена, — я думаю, что наша девочка всегда тебя ждала. Я убеждена, что иногда наши дети приходят к нам рождёнными другими людьми. Причин, как я понимаю, тому много. Думаю, что случается так ещё и потому, что чрезмерным проявлением своей любви к, таким желанным, малышам мы иногда рискуем погубить их своей безграничной любовью. — И добавила: — Я встаю, сегодня день и вправду особенный. Хочу на завтрак приготовить ваши любимые вареники с творогом.

Пабло привлёк жену к себе и страстно поцеловал её в губы.
— И мне пора вставать, — улыбнулся он, — всё равно ворчунья не даст поваляться!

Тем временем ворчунье понадобилась мамина помощь в ванной. Павел заправил кровать и спрятал её в стенную нишу. Затем свернул ширму. Комната преобразилась: стала просторной, светлой, радостной.

Пока Елена колдовала на кухне, Пабло решил поговорить с дочерью, на что та охотно откликнулась. Да и с большой натяжкой можно было назвать барахтанье большого отца и крохи-дочурки разговором. Вдруг в этой возне Аннушка стала серьёзной и произнесла:

— Я слышу музыку… Перед болезнью я тоже слышала музыку, она звала меня, и я пошла.
Анюта закатила глазки и начала сползать на пол. Пабло едва успел подхватить дочь… Из кухни прибежала встревоженная Елена. Она осмотрела девочку, подавив в груди страх и рыдания, которые, скажи Пабло хоть слово утешения, прорвались бы наружу.

Аннушку уложили в кроватку. Девочка не подавала признаков жизни: лицо её резко побледнело, тёмные круги появились под глазами. Визуально дыхание не определялось. Тогда Елена, чтобы не прорваться в истерике, до боли закусила нижнюю губу, на которой выступили капли крови. Это отрезвило её — она схватила свою сумку с полки в прихожей, вынула из неё зеркальце и поднесла к губам Анюты.
Зеркальце запотело.
Облегчённо вздохнув, она вновь закусила губу, и здесь уж удержать слёзы ей не стало сил: они лились рекой, одним непрерывным потоком, и, казалось, нет им конца. Параллельно Елена что-то чуть слышно шептала.

— Молится, — понял Пабло и мысленно присоединился к ней. Вдруг он спохватился:
— Лена, давай «скорую».

— Это бессмысленно, мой хороший. От этого недуга медицина не поможет.

Вдруг Анюта вздохнула полной грудью, личико её порозовело, губки распустились как утренний цветок.

— Спасибо, Отче, — прошептала Елена, глядя куда-то насквозь. — И тебе, милый, спасибо!
Пабло хотел было спросить, за что, но его осенило: они общими усилиями вернули девочку к жизни.

Дыхание ребёнка стало глубоким и ровным.
— Опасность миновала, — сказала, заставляя себя улыбнуться, Елена.
— Я хочу быть всегда с вами и понимать вас. Помоги мне.

Елена подняла на него, полные слёз благодарности, глаза и пригласила сесть на диван.

— Анюта слышит музыку. И это предвещает болезнь. Ещё она видит огромные, геометрической формы, полые предметы, которые скользят сквозь неё, не причиняя ей вреда. Тогда, на вокзале, вновь появилась музыка, и Анюта пошла за ней. После она сказала мне, что знала — музыка звала её к смерти. Но самое прискорбное, что я тоже слышала музыку, но не поняла её знаков, не разгадала и не придала этому значения. Слава Богу, малышка не успела упасть с перрона, её подхватили.
Сегодня музыка звучала вновь, но тише и короче. Я пытаюсь понять это явление, понимая, что нам ещё не раз придётся с ним столкнуться. И хочу научиться использовать его в наших интересах. Сейчас я знаю только одно: за нашу девочку ведётся борьба не на жизнь, а на смерть. Между тьмой и светом. И она достанется победителю.

Голос Елены был тих и печален. Помолчав, она добавила:
— У меня есть мысль. По-моему, весьма разумная в создавшейся ситуации… надо убедить Аннушку принять одно решение.

Пабло от удивления раскрыл рот:
— Ты полагаешь, что двухлетнее дитя способно принимать решения и ответствовать за них?

— Другого выхода нет, любовь моя. Это будут первые шаги к Аннушкиной самозащите. Если мы не научим её защищаться, её погубят.

Пабло взял руку Елены, склонился на ней и нежно поцеловал.

— Мы не сможем вместе пойти за свидетельством. Я должна остаться дома, с малышкой. Ты посиди у кроватки, а я накрою завтрак.

Чтобы не сводить со спящего ребёнка глаз, Елена сервировала передвижной столик. Завтрак был поистине праздничным, вот только есть вовсе не хотелось.

— Хотя бы соку, любовь моя, — уговорил Пабло жену. Он налил в высокие стаканы сок манго для Елены и себя, протянул ей один. Елена с благодарностью улыбнулась ему, а руки сами сплелись для брудершафта.

— Вот так всегда, — вдруг услышали влюблённые, — стоит отвернуться на минутку или вздремнуть, как ситуация выходит из-под контроля… — сияла своими огромными глазками Аннушка, глядя на них, сидя в кроватке. — И я к вам хочу… — из бездонных глаз лилась отчаянная мольба.

Пабло подхватил малышку на руки и сказал:
— Ну и напугала же ты нас с мамой, доченька!

— А я вас видела, — защебетала Анюта, — и слышала. И тоже хочу соку!
— Конечно! — Пабло налил сок в чашку для девочки, хитро подмигнул обеим и сказал:
— Любимые мои, сегодня особенный день в нашей семье. И мы должны друг другу пообещать… — Елена насторожённо взглянула на мужа. Анютка же радостно захлопала в ладошки:

— Папка, родненький, давай скорей пообещаемся, что всегда будем вместе! — и распахнутыми ручонками обвила его за шею, ножкой подтолкнув сервировочный столик… Три посуды с соком громыхнулись на пол, разлетевшись вдребезги солнечными каплями густого манго. Все трое неожиданно засмеялись.

— Добрый знак, — улыбаясь, сказала Елена, — к нашему большому счастью! — Глаза её светились. И в это мгновение она была необыкновенно прекрасна.

— Елена Прекрасная, — вырвалось у Пабло, а Анюта захлопала в ладоши:
— Еленанашараспрекрасная! Еленанашараспрекрасная!

Но тут Елена обняла самых дорогих ей людей и сказала:
— Я прошу, доченька, дать нам с папой обещание, что ты больше никогда не пойдёшь за музыкой, если она будет хотеть твоей смерти.

Воцарилось молчание. Пабло с Еленой трепетно ждали ответа Аннушки. Она внимательно посмотрела на обоих, словно сфотографировав их глазами, и, с очень серьёзным видом, произнесла:
— Я конечно не могу дать гарантий, что у меня получится. Но я буду всегда стараться остаться живой. Обещаю!

Елена достала из серванта новые стаканы, которые Пабло, держащий дочь на руках, наполнил соком снова.

— Мы верим тебе, доченька, — одновременно воскликнули Елена и Пабло, — ты сильная! Очень сильная! Ты сможешь сделать всё, чего пожелаешь!

— Просто я ваша… — прошептала малышка. И вдруг расплакалась:
— Никогда, никогда не разлюбливайте меня. Мне так плохо без вас.

— Разве можно разлюбить такое очарование?! Тем более, наше! — Пабло осушил слёзы на лице дочери поцелуями. — А теперь, сударыни, необходимо запечатать наш договор выпитым соком!

Манговый сок всегда был любим в доме у Елены, поэтому повторного приглашения не требовалось.

-… Я только недавно узнал, что ты голубой крови. — сказал он после некоторой паузы.

— Какая пошлость, — подумала Анна, — мнящий духовным, он склонен определять сортность себе подобных. — но вслух произнесла следующее:
— Отнюдь. В моих сосудах течёт, все того же цвета, красная кровь, как и у остальных людей. Вот только группа — из тех, которые называют молодыми, а потому изученными менее трёх предыдущих.
Говорят, что чётвёртая группа крови самая непредсказуемая. Да много чего говорят, — задумчиво произнесла Анна, возвратив свой взгляд из ниоткуда и пристально взглянув на собеседника.

— Боже мой, как ей удаётся фокусировать свой взгляд так, чтобы от него пробило, словно зарядом электронной пушки?! Где-то с подобным я уже сталкивался. — и добавил вслух:
— Ты ведь прекрасно понимаешь, что мои слова не нужно воспринимать буквально.

— Хм, — иронично усмехнулась Анна, — А ты полагал, что я всего навсего подножное отребье, отереть о которое свои ноги есть признак хорошего тона среди тебе подобных?

— Да что ты обо мне знаешь! — возмутился он, с высоты своего возраста и жизненного опыта взирающий на собеседницу, — Соплячка! Никчемная, горделиво-помпезная соплячка! — голос его приобрёл тональность несколько выше обычного. Но он даже не удосужился удержать собственные эмоции, настолько неприятной виделась им Анна. Но она всего лишь снова посмотрела ему пристально в глаза, не сокрушив при этом эфира.

— Бестия! Чем же ты смущаешь меня, что я, подобно мальчишке, внутренне содрогаюсь перед твоим взглядом в ожидании эксклюзивной порки? — он пытался не отвести глаз в сторону, сверля Анну своим вопросом, но, вдруг, осознал, что эта «никчемная девчонка» не испытывает к нему ответного раздражения и ненависти. — Боже, как же древен её взгляд в своей, потрясающей глубины, печали.

Но Анна, будто уже не видела его. Она поднялась со скамьи и, слегка отряхнув платье, пошла по аллее прочь той походкой, которую ещё полчаса назад он назвал бы самодовольной: она шла не торопясь, расправив плечи, освободив шею и свободно удерживая на ней свою роскошную голову. Струящаяся юбка длинного платья фантазировала разные «па» при каждом коротком шаге её ног, обутых в песочные, с рыжими разводами, сандалии. Она была стройна, но, при этом, округлость суставных форм воспринималась некоторой полноватостью: узкая талия подчёркивалась тонким поясом между пропорционально округлыми бёдрами и трапециевидностью спины, на которой щитом смотрелся спортивный ранец. Ему хотелось бы взглянуть на её ноги и всякое такое под струящейся юбкой.

— Наверное, ниже талии она крокодилица, если прячет свою молодость под тканями, в то время, как её сверстницы предпочитают набедренные повязки, — зло подумал он. Но непонятная сила толкнула его за ней и, не отрывая от уходящей Анны следящего взгляда, он двинулся следом, не стремясь её догнать.

— Ах, мама, мама… Как же так получилось, что вы с папой не исполнили своего обещания быть со мной всегда вместе. — думала Анна, подходя к перекрёстку на выходе из парка. Она открыто улыбалась идущим навстречу людям, приветствуя их сиянием своих глаз, не выражая при этом кому-то особого персонального расположения.
Хотя нет, детишки и животные были предметом её искреннего восхищения. И они вторили ей тем же.
— Merci, merci, — искренне улыбаясь, благодарили девушку родители прекрасных чад и хозяева очаровательных питомцев.

С каждым общением люди, живущие в этой стране, становились ей симпатичнее. С каждым днём звучание языка было приятнее её слуху, хотя она ещё не говорила на французском.

— Лентяйка, — упрекала себя Анна, ибо понимала, что суровое дисциплинарное погружение в любое дело рано или поздно принесёт свои замечательные плоды. Она будто слышала голос отца, который, понимая тонкость её восприятия окружающего мира, не пытался навязать ей ту самую дисциплину, сотворившую его самого, но оперировал аргументами и убеждениями, стимулируя этим огромный потенциал дочери.

— Ну не получится из меня Паганини, — отшучивалась Анюта, — так что, папулечка, не трать понапрасну время на строительство подвала в воспитательных целях.

И вдруг сладким подташниванием закружилась голова, и, на фоне возникших сумерек в глазах, появился отец… Анна так отчётливо видела его родное лицо, на котором ярким пятном выделялись его огромные глаза, по обыкновению, с лукавинкой.

— Доченька, сядь, — сказал он.

Благо, во Франции никто не посмотрит осуждающе на человека, сидящего на лужайке в центре города. Анна, скорее интуитивно, чем осознавая это, пересекла велосипедную дорожку и присоединилась к полутора десяткам сидящих или возлежащих на стриженном зелёном газоне людей.
Среди них были не только подростки, но и более зрелые: родители ли, бабушки ли с дедушками, читающие лёжа на траве, рядом со спящими в колясках малышами.

— Где ты, папка? Где мама? — застонал вопрос внутри Анны.

— Пока тебе об этом не нужно знать, солнышко, — прозвучал ответ. Это не был голос, хотя Анюта и слышала отца. Разговор между ними скорее можно было бы назвать светящейся бегущей строкой, звучащей внутри девушки.

— Анюта, — продолжал отец, — ты должна знать, что мы с мамой ни на мгновение не забываем о тебе, переживаем за тебя. Но верим в тебя, малышка! — Анютины глаза наполнились слезами, и, чтобы не дать им волю, она до боли в ладошках сжала кулаки, ощутив погружение ногтей в ладонные карманы.

— Я надеюсь, вернее, мы с мамой надеемся, что ты уже пережила период отторжения незнакомого тебе мира. Поверь, этот мир добр к тебе. Когда в нашем доме случилась беда, он раскрыл нам свои объятья. Но обстоятельства разлучили нас во благо каждого и всех вместе, в целом.
И пусть сейчас мы порознь, но мы очень нужны друг другу, потому что живы и бережёны только нашей большой любовью, дарованной свыше.

— Вы живы? — с замиранием сердца переспросила Анюта.

— Разве нетленность тонет, горит или погибает каким иным способом? — вопросом на вопрос ответил отец.

— Ты как дедушка, — улыбнулась одними глазами Анна, вынула из ранца солнцезащитные очки, одела их и легла на спину. Земля, прогретая жарким летним солнцем, щедро дышала теплом, наполняя силой своей девичье тело.

— И, всё же, постели под себя свой коврик, — заботливые слова отца не допускали возражений.
Анна приподнялась, вынула из ранца аккуратно свёрнутый, как большое полотенце, коврик, из которого выглядывал её любимый Мишка — папин подарок, расстелила его и снова легла, положив Мишку на грудь и обняв его руками.
Слёзы катились по щекам из закрытых глаз девушки, она даже не смахивала их руками. А когда горькие, но беззвучные рыдания сотрясли её плечи, она плотно прижала Мишку к лицу, целуя его в блестящую коричневую пуговку носа с совершенно детским отчаянием потерявшегося ребёнка.

Когда девушка вновь осознала себя, сумерки уже сгущались над городом: с высоты неба на неё с любопытством смотрела нарастающая луна. Казалось, в желании что-то сказать, она приоткрыла рот.

Анюта хитро подмигнула ей, отвлёкшись от своих переживаний; прежде всего, она была ещё ребёнком — жизнерадостным, неунывающим, любознательным, ласковым. Но из этого детского восприятии выглядывал наблюдатель человеческого мира, поскольку она жила среди людей.
Не занимаемое ими положение или величина счетов в банках привлекали её, а внутреннее содержание и отношение к миру.

Как ни парадоксально это прозвучало бы, но любую категорию человеческой духовности сквозь маски откровенного или маскирующего эгоцентризма Анна способна была определить по одним лишь ей понятным нюансам, к пользованию которыми очень давно подвёл её дед (вернее, прадед, поскольку он был маминым дедом), но Анютина информация отличалась от той, которую принимал он по своим каналам.

— Девочка, ты уже шагнула дальше меня, — сказал он однажды внучке. — Я хочу, чтобы ты поняла всю ответственность, возложенную, на тебя и тебе подобных, Небом. — и, после некоторой паузы, продолжил:
— Тебе предстоит вернуть наше утраченное доброе имя. Но это не столь важно в мире человеческом. Сколько в том, где борьба между светом и тьмой происходит открыто… Как-нибудь позже я расскажу тебе историю нашей семьи. Сейчас ты ещё мала, многого не поймёшь… Запомни только то, что ты родилась Воином.

В то мгновение Анюте зачем-то захотелось показать деду своё легкомысленное, пусть и небезразличное, отношение к его словам. И она сказала:
— Дедуля, с тебя доспехи и булатный меч! — И весело расхохоталась. Но, увидев промелькнувшую тень на лице деда, смутилась, подбежала к нему, присела, обняла его ноги и уткнулась в колени горящим от стыда лицом. Как, прежде, маленькая, когда понимала, что, какой-то своей необдуманной выходкой, огорчала его.

Но дед умел читать это маленькое отважное сердце и искреннюю душу. Он понимал, что девочка каждое мгновение, самоутверждаясь, борется со своим эго, даже не подозревая о том, что тело её — ни что иное, как поле брани светлого и тёмного, доброго и злого, созидающего и разрушающего.

Он поднял Анну за хрупкие плечи, обнял её голову своими сильными нежными руками, приподняв лицо так, чтобы их взгляды пересеклись, и сказал:

— Обещай себе и мне, малышка, то, что силой своей никому не причинишь вреда в этом мире. Но если встанет угроза твоему здоровью и жизни, ты обязана защищаться!
Ты поймёшь, когда такая ситуация возникнет. Пусть не сразу, не сию минуту, но поймёшь!

Анюте до безумия стало жалко себя и деда, будто этими словами он прощался с ней. В такие минуты она не могла контролировать свои эмоции, проявлявшиеся слезами. Она верхом села ему на ноги, обняла его, сегодня ещё не бритое, лицо, и, шепча сквозь слёзы:

— Только ты не оставляй меня, дедуленька, у меня кроме тебя больше тебя никого не осталось. — покрыла его поцелуями.

— И ещё, — отстранился от Анюты дед: — Запомни, что искренность намерений кроется в глазах.
Познавай людей через их глаза и никогда не бойся чужого взгляда, как бы тяжёл он не был.
Помни: по силе тебе равных в этом мире очень не много людей.
Но люди эти, волею судьбы, предпочитают находиться в тени.
И кто из них служит свету или тьме, тебе предстоит определять самой.
Никогда не увлекайся ничем ярким и кричащим — это лишь мишура, обрамляющая пустоту!
Никогда не доверяйся ничьим обещаниям, ибо это уловка (пусть в искреннем порыве!) поработить тебя твоим ответным обещанием!
Запомни, редкий человек относится к собственным словам с той преданностью к ним, которая живёт в твоей ответственности перед данными тобою обещаниями! —
дед прекрасно знал, что, дав слово, Анюта расшибётся в лепёшку, но исполнит обещанное. Поэтому долго и кропотливо он учил её бережному отношению к своим обещаниям, на собственных примерах поясняя, как можно приобрести внутреннюю (и не только!) несвободу по собственной глупой опрометчивости.

Он приподнял Анну, поставил её на пол, встал сам, взял её за руку и сказал:

— Пойдём в кабинет.

Такие моменты были не частыми, и Анюта испытывала благоговейный трепет внутри себя, когда, по неизвестным ей причинам, дед предпочитал беседовать с ней в кабинете. Это означало разговор особой степени важности.

Войдя в кабинет, располагавшийся на втором этаже их дома, он рукой указал на любимое Аней рыжее кресло, куда девочка не замедлила взобраться, полностью погрузившись во внимание ко всему, что и как делал дед, мысленно подготавливая себя к разговору с Анной.
Сам же он сел на, старой работы какого-то известного мастера, троноподобный стул, уперевшись руками в его подлокотники, удерживая спину прямо.

Она чувствовала его напряжение, волновалась за него.
Ей очень хотелось сказать ему вслух, что она не упустит ни единого слова, ни единого жеста, которые подарит ей дед.
Но она понимала, что не имеет права возмутить словами внешнее спокойствие кабинета, который своей аурой помогал деду сосредоточиться.

И тогда она прибегла к игре, которую они с дедом затевали не раз, когда нужно было поддержать друг друга, но нельзя это было сделать реально: по причине ли недопустимости публичности, либо дальности расстояний между ними.

Анюта окунулась взглядом в своё сердце, где, ему в такт, пульсировала её, в своей нетленности прекрасная, багровая роза.

Анна никогда не была на востоке, но, по рассказам деда, жившего там длительно в разных странах, давно любила прекрасный ритуал с розовыми лепестками.
Сам того не подозревая, он помог девочке распорядиться этим ритуалом по-своему, используя его как основополагающий механизм по гармонизации окружающего её пространства и в гармонизирующем целительстве дорогих её сердцу людей.

Анна внутренне улыбнулась своей розе и послала ей огромный поток своей любви, как совершала всегда в рождении нового дня или дела. Роза ответила ей ароматами своей привязанности, резко увеличиваясь в размерах.

— Мы должны помочь дедуле, — обратилась к розе девочка и внутренне засияла. Роза, в ответ, вспыхнула миллионами своих лепестков, вспорхнувших, подобно радужным бабочкам, и взвившихся огромным прекрасным облаком не только над потолком дедушкиного кабинета!
Не только над зелёной черепичной крышей их дома, любовно называемого дедом «нашим фамильным замком»!
Не только над их уютной и светлой, утопающей в зелени, круглое лето цветущих деревьев и кустарников, Доброй улицей!
Но над всем их Свитхэрцхаймом, в действительности являвшимся тихим продолжением большого города, куда дед отвозил Анюту в школу при Университете каждый день, категорически отказавшись от услуг недельного проживания девочки в интернате.

Эта поездка занимала всего лишь пятнадцать-двадцать минут их утреннего и полуденного времени. После чего дед, напутствовавший Анюту в поцелуе, дожидался её исчезновения в арке ворот школьного двора, который она, по иной любой воле, кроме воли господина Леви, не могла покинуть — таково было условие договора, подписанного между руководством школы и Аниным дедом.

Итак, поднявшись огромным светлым благоуханным облаком над той частью города, где сейчас находились Анна Гонсалес и Балтасар Леви, лепестки прорвались нескончаемым дождевым ароматным потоком на землю, наполняя своей радостью и жизненной силой все те пространства, которые они, опускаясь и вновь воспаряя, наполняли собой.

Oh! Анюта любила подобную шалость: ей было невероятно смешно наблюдать, как в потоке розового парения, госпожа Краузе, жившая двумя владениями поодаль, вечно брюзжащая в адрес мужа и детей, расплываясь в довольной улыбке, прекращала свой зловонный ор, от которого, иной раз, дед и Аня предпочитали укрыться за плотно закрытыми ставнями.

К слову сказать, в этом «замке» очень любили дерево. Балтасар Леви был не только потрясающе умным человеком, он любил прикладные искусства не только созерцать, то и создавать собственными руками.
Он научил Анюту чувствовать дыхание древесного бруска, из которого в умелых и любящих руках деда появлялась ли очередная резная ножка для будущего журнального столика, поверхность которого дед, в дальнейшем, инскрустирует, умело подобранным, сочетанием тонких металлических полос и цветного, особо прочного стекла, обрисовав в центре шахматную доску.
Эта доска, в последствии, станет полем брани между ними и шахматными фигурками, которые дед также вырезал своими руками.
Или это была маленькая резная скамейка под Анютины ноги, или удивительно красивый и удобный прикроватный столик, который подарил ко дню рождения своей любимице дед, чтобы рядом с её кроваткой всегда можно было положить книгу или тетрадь с карандашом, в случае, если новые мысли потревожат её ночью.
Настольные лампы на стол умышленно не ставились: все светильники разной мощности, из соображений техники безопасности, были вмонтированы в стены.

И, решением семейного совета и с учётом Анютиной симпатии к солнечным расцветкам, деревянные части дома, в том числе ставни, были выкрашены не темнее цвета густой бронзы.

Анна, отвлекшись от экскурса по талантам деда, в которых любила его наблюдать, заметила над его головой, среди парящих розовых лепестков, образ немолодой уже, но весьма привлекательной своими мягкими манерами и лучистой улыбкой, судя по всему, прежде очень красивой, рыжеволосой женщины, с которой дед общался и, увлёкшись разговором, не заметил, как Анна, невольно, подслушала этот разговор:

— Обещай мне, Ани, что будешь берёчь Анюту как саму себя!

— Мы с тобой давние друзья, Боб, — произнесла женщина, улыбаясь одними глазами, — разве я прежде давала тебе повод сомневаться в моей искренности и честности, даже если ты, без объективной причины на то, в этом сомневался вначале?!

— Ты верна себе, милая, — улыбнулся в раздумьях дед.
Со стороны это выглядело так, будто человек, вспомнив нечто приятное, улыбается своим воспоминаниям.
— Я действительно очень рассчитываю на тебя, потому что не имею права потерять Анюту ни перед своей совестью, ни перед совестью вверивших мне это очарование… Да, — добавил он после некоторой паузы, — это очарование способно быть сущим бесёнком: упрямым, непреклонным, дерзким. Тогда есть смысл покопаться в себе в поисках причины, катализировавшей в ней эти качества, как протест против несправедливости. Будь снисходительна к ней, порой я боюсь, что это дитя никогда не повзрослеет в своём восприятии мира.

Анна, до предела возмущённая словами деда, вторглась в разговор, гневно прервав его:
— Я не нуждаюсь ни в чьей снисходительности! Запомните это!

Только теперь двое ментально беседующих поняли, что они подслушаны. Накинув на лицо маску презрительного разочарования, но задыхаясь от смеха, дед обратился к незнакомке:

— Ну вот: за ней не заржавело! Знакомься, это и есть моя очаровательная Анна! — в глазах его плескалась любовь такой силы, которую редко кому позволял увидеть он, умевший любить искренне, сильно, преданно, но понимавший, что уязвим в этой любви.

— Ого-го! — изумлённо воскликнула собеседница деда, с неподдельным удивлением глядя на него и его внучку: — Да ведь в этом розовом цветке я вижу твою ежиную колючесть! Бобби, по-моему, вы — прекрасно подобранная пара! — чуть не задохнулась она от попыток удержать, рвущийся к взрыву, смех.

— Ты погляди, что творит эта девчонка: — она забросала розовыми лепестками дом и окрестности! — восхищённо прошептал дед, всё ещё не снимая с лица, обращённого к Анне, жёсткой маски.

Но девочки в кабинете уже не было: уничтоженная язвительным презрением деда, она исчезла, оставшись незамеченной.

— Ну, вот, — глубоко вздохнув, грустно добавил он: — Этого сорванца уже волной смыло… Кажется, я переиграл в воспитательных целях… Теперь до позднего вечера мне её не найти, пока Анюта не простит меня и не соблаговолит явиться сама.

— Не слишком ли ты либеральничаешь с ребёнком? — непонимание ситуации сквозило в вопросе Ани.

— Если ты не поймёшь, что это не просто ребёнок, который нуждается в просто внимании, питании и уходе, ты не способна быть тем человеком, кому я могу доверить на время моего отсутствия самое дорогое, что осталось в моей жизни! — раздражённо парировал дед. — Определись в себе, но чтобы ни зависти, ни ревности: от меня этого не утаишь, а, тем паче, от Анюты! Если ты не способна полюбить её, считай наш разговор дурным сном! Где найти меня, знаешь.

Балтасар Леви был явно неудовлетворён поворотом в разговоре, судорожно изыскивая другие варианты временного размещения Анны в надёжном месте.
Сеанс ментальной связи был им оборван.

— Малыш, прости своего глупого, но, безгранично тебя любящего, деда, — обратился Балтасар Леви к Анюте.
Эфир даже не шелохнулся.
— Наверное, наплакалась и уснула, — подумал расстроенный дед.
Но в это время рыжее кресло оживилось передвижением каких-то маленьких теней, оказавшихся маленькими человечками, пытавшихся привлечь к себе внимание господина Леви.

— Померещилось, — закрыв глаза и плотно сжав их веками, подумал Анютин дед и вновь приоткрыл их.
— Бог мой, тролли! — воскликнул он, пытаясь скрыть тревогу: — С чем пожаловали: с плохим или хорошим?

— Какую новость озвучить первой? — вторя тону Балтасара, воскликнул один из маленьких человечков.

— Давайте плохую, — прошептал тихим, изъеденным угрызениями собственной совести, голосом дед.

— Ваша внучка, господин Магистр, находится в нашем лесу.

— Она жива? Здорова? — выдохнул дед.

— Насчёт первого — вне сомнений. А вот второе… под вопросом, — сказал тролль.

— Ведите же меня к Анюте! — Балтасар Леви понимал, что Анюта находится в Волшебном лесу. А, значит, его промедление может стоить ей жизни.

— А как же хорошая новость? — загадочно спросил тролль.

— Расскажете по дороге, — оборвал его встревоженный Магистр.

— Вы, видимо, забыли, господин Магистр, что лишены права персонального посещения нашего леса на два столетия. И Ваш срок ещё не истёк! Это может навлечь на Вас дополнительные неприятности, — не унимался тролль.

Дед посмотрел на троллепуля испепеляющее и зашипел:
— Ещё слово, и я превращу тебя в мерзкое насекомое!
И ещё: запомни — нужно уметь рисковать!
А теперь, маленький болтун, ты посидишь в графине для воды, дожидаясь нашего возвращения!

Тролль самым непонятным образом оказался в графине. И хоть воды там было на самом донышке, но пахло сыростью. А тролль был довольно стар и не вполне здоров. Поэтому сутки сидения в подобном заточении были бы прямой дорогой в лесной лазарет, под всевидящее око Алувезлора, который предпочитал не реставрацию материала, а создание нового на прахе старого.

Во собственное благо, старому и умелому троллю Куабли пришлось, исподволь, помочь Магистру в деле возвращения девочки в привычный ей мир.

— Дед, не ходи в лес! Оставайся дома! — застонала Анна, связанная плетёными травяными верёвками в древесном саркофаге большого букового дупла, находящегося на уровне земли.
— Дедуля, я сама справлюсь, не ходи! — умоляющим голосом повторила она. — Риск должен быть оправдан: я не могу тебя лишиться! Ты — это всё, что осталось от моей семьи!

— А ты — это всё, что осталось от моей!
И помолчи, девочка, иначе нынче тебе порки не избежать! — дед старался казаться Анюте сердитым и очень строгим, но, в действительности, таял от услышанного голоса Анюты, несясь в межпространственной воронке на голос внучки.

Когда он ощутил под ногами твёрдую землю, выхватил из ножен острый кинжал, прихваченный из домашней коллекции холодного оружия, и, без промедления, направился к огромному буку, росшему в трёх шагах от места его появления.
Охранник-тролль, ходивший взад-вперёд у входа в буковое дупло, увидев человека, поспешил включить сирену оповещения, но, непонятным для него образом, сирена выключилась, не успев пикнуть.
А у его лохматого уха раздался голос:
— Баран! Вернусь, разжалую в землеройки!

— Вашество, простите! Я только хотел помешать забрать ему коммерческую!

— Идиот! Сейчас Я в человеческом мире коммерческий! Уйди с дороги, не мешай человеку забрать девчонку до захода солнца!

Балтасар Леви, отшвырнув в сторону незадачливого стража, шагнул в дупло; рассекая путы на теле Анны, подхватил её на руки и устремился в, ожидающую его, не свёрнутую воронку, в это же мгновение устремившуюся обратно.

Они возвратились в свой дом через рыжее кресло, которое, передав девочку в руки её нянюшке, Магистр поспешил запечатать наглухо, чтобы, по случайности, Анюта вновь не попала в эту же или иную параллельность. После чего стремительно вышел из кабинета.

Детская находилась здесь же, на втором этаже. Когда дед вошёл в комнату, Анюта уже лежала в кровати.
Казалось, что она спит.
Но это было далеко от истины: бледность губ на мраморном лице свидетельствовали в пользу того, что она вновь стала предметом разногласия противоборствующих сил.
С одной стороны, тьма, упустившая девочку, но не желавшая её возвращать.
С другой стороны, свет, принявший её у себя, но ещё не окончательно вернувший.

Отстранив няню, бережно державшую питомицу за руку, дед преобразился: на нём сверкала золотом одежда Главного Магистра.
Воздев руки к небу, он зашептал мантру повиновения и урегулирования, освободив тем самым Анну от посягательств обеих сторон.
После чего Волей Магистрата лишил тьму права приближения к девочке до её совершеннолетия, предупредив, что отныне попытки несанкционированного нападения с целью похищения несформировавшегося мага, будут пресекаться по всей строгости Правил Магистрата, подчинённых Высшему Галактическому Совету.
А виновных в похищении Анны приказал взять под стражу до вынесения приговора Верховным Судом.

На этот раз Анюта нуждалась в коротком отдыхе: она, после завершения процедуры Приговоров, погрузилась в глубокий очищающе-восстанавливающий сон, в котором находилась три дня.

Малышка сразу же приняла новое имя: ей нравилось быть Анютой. Даже мамино строгое «Анна!» придавало ей значимости в собственных глазах — она стала старше и ответственней.
Поскольку, решением взрослых, к прежнему имени не возвращались, она больше не вспоминала концлагерные эпизоды, по непонятной причине открывшиеся её детскому подсознанию.
Родители души не чаяли в своей новоназванной дочери, и она отвечала им своей искренней любовью и бесконечным доверием к ним.

*
Приехавший в Питер по продвижению бизнеса, Пабло снял двухкомнатные апартаменты на Васильевском, но, по ходу работы, часто бывал на Чёрной Речке, где жила Елена с дочерью. Там-то в одной из обувных мастерских и произошла их первая встреча, приведшая их реально друг к другу.
Обоих удивляло взаимное чувствование. И понимание. Как самих себя, чего в их «довстречной» жизни они не познали.
С каждым днём чувства между молодыми людьми крепли. И однажды Пабло остался у Елены. Повседневья обрастали приятными хлопотами по уходу за, теперь уже трёхмесячной, малышкой. Перед глазами Пабло вновь проплывало замечательное время Юлькиного младенчества, повторившееся в Елениной дочери.
Пабло предложил Елене переехать к нему: всё же квартира больше и ему спокойнее. Так они дружной семьёй прожили четыре месяца.
А потом появилась Софья… приехавшая в Россию на полтора месяца. Две недели из которых планировала провести с Пабло в Питере.

Под предлогом командировки, Пабло отсутствовал две недели. Иногда он коротко звонил Елене, справляясь о здоровье её и дочери, принося свои извинения за напряжённый рабочий график, не позволяющий ему вырваться в Питер из провинции, или звонить чаще.
Елена была признательна этим звонкам, потому что, не признаваясь ему в этом, испытывала за Пабло неподдельную тревогу.
Через две недели Пабло возвратился домой немного пьяный, похудевший, счастливый, с изысканным розовым букетом и фруктами. До его возвращения в Испанию оставалось полтора месяца.

Елена ждала. Для вышедшего из ванной, вымытого и вкусно пахнущего Пабло был накрыт праздничный стол по случаю возвращения. Безусловно, Елена радовалась, но что-то внутри, тревожно сжимаясь, душило отчаянием. Дабы не выказать своей тревоги, означавшей бы подозрения и недоверие любимому человеку, она была вся внимание, предоставив ему возможность поделиться впечатлениями об «ударно отработанных на периферии двух неделях».

Во время ужина раздался телефонный звонок. Павел взял трубку, по громкой связи звучал голос Софьи:
— Милый, я решила задержаться в Питере ещё на пару недель. Но на этот раз не в гостинице, а у тебя дома. Ты рад?

Павел, не отрывая изумлённого взгляда от, всегда всё понимающей, Елены, что-то промычал в трубку, не в силах членоразделить свою радость, ставшую теперь и Елениным достоянием: она оторопела… Но в считанные секунды овладела собой, решив, что, вероятно, Софья уполномочена Павлом вести себя именно так, как ведёт и, широко улыбаясь, взяла из рук Пабло трубку:
— Да, он бесконечно рад и ждёт вас за праздничным столом. — А ему, положив трубку, бросила: — Какая примитивность все эти спектакли! Мне довольно было просто сказать, что я лишняя. И тебе не пришлось бы изворачиваться.

После этого она вызвала такси и ушла в детскую собирать дочь.
Он, пришедший в себя, бросился было за ней:
— Лена, это не то, о чём ты думаешь. Софья просто подруга, давняя подруга.
Елена, держа ребёнка на руках, твёрдо, хотя коварные слёзы пытались вклиниться в голос, сказала:
— Я очень прошу, запомни: я никогда не была ничьей подругой. Но лишь любимой и любящей женщиной. И у тебя я никогда не просила никаких милостей, как и не попрошу. Забудь обо мне навсегда — я отныне умерла!

Через пятнадцать минут к подъезду дома, из которого вышла Елена с ребёнком на руках, подъехала вызванная машина, привезшая, параллельно, Софью… Та, по хозяйски распахнув дверь рядом с водителем, нажала домофонную кнопку квартиры Пабло и известила, что она уже подъехала; просит спуститься вниз и оплатить ей машину.
Через пару минут Пабло был у подъезда, чтобы расплатиться с водителем за привезённую Софью, но увозящего Елену с малышкой.

Он звонил ей каждый день, объясняя, что из благородных побуждений позволил Софье остаться на ночь, после чего, на следующее утро та уехала. Но Елена молчала.
Он просил её вернуться. Но в трубке снова молчали.
На третий день он попросил разрешения приехать, чтобы всё объяснить. И на этот раз услышал голос:
— Молодой человек, сожалею, но Елена с дочерью уехали из Ленинграда вчера вечером.

— Куда? — закричал он так, будто именно голос в трубке повинен в Еленином отъезде.

— Не орите на меня! — рявкнули ему в ответ. И уже более спокойно: — Адреса она не оставила.

Полтора месяца пролетели для него быстро: только числясь на работе, Пабло упорно разыскивал хоть какие-то следы Елены, по которым можно было бы найти её. Но она канула, как в воду.

Вернувшись домой в Испанию, Пабло ночами просиживал в чатах, в надежде встретить Елену. Она снилась ему почти каждую ночь, похудевшая, с выплаканными глазами, и невероятно желанная.
Он скучал, хотя понял это не сразу. Но, болотистой трясиной, это чувство день ото дня всё больше затягивало его.
Вначале Пабло был крайне зол на Елену — подумаешь, провёл время с подругой! Не убыло же его! Да и вернулся он к Елене!
Но день ото дня всё больше ему представлялось, что Елене было к кому уехать… Так он пытался оправдаться перед собой в совершённом. Да что, собственно, необычного произошло?! У него везде, практически в каждом городе были подруги, которые, за его соответствующее внимание, подарки и великолепный секс, готовы были его обогреть и ублажить. Елена не была похожа на всех: она умела любить… ничего не испрашивая за свою заботу, внимание, доброту. Вначале Пабло думал, что она просто умело играет. Но с каждым днём всё больше приходило осознание того, что она просто иначе жить не умеет, не научилась.
И, представляя, что сейчас с ней рядом находится мужчина, он разрывался от ревности. Да, Пабло осознавал, как смотрят на Елену мужчины (сам не раз был свидетелем подобных взглядов) — с восхищением, затаив дыхание.

А Елена, возвратившись домой и, проплакав всю ночь, уснула лишь утром: тревожно, тяжело, заранее приготовив дочери смесь и покормив её.
Она проснулась к десяти утра: голова разламывалась из-за пролитых слёз. Тихо, чтобы не разбудить ребёнка, Елена выглянула в окно: утро было седым и пасмурным; первая метель, гонимая ветром, кружила остатки осенних листьев с деревьев. На душе было так скверно, будто в неё нагадили, как в нужник, забыв при этом воспользоваться водным стоком.

— Вера Ивановна, — обратилась по телефону Елена к своей пятидесятилетней соседке, — Позвольте просить Вас присмотреть за малышкой на пару часов — мне срочно нужно на работу.

Елена, поставив своё руководство в известность, что оставшееся декретное время проведёт с дочерью у тетки на Кавказе, помчалась на вокзал за билетами. К сожалению, билеты были только на вечер следующего дня.
Возвратившись домой, от Веры Ивановны узнала она, что звонил Пабло и пытался объясниться по поводу Софьи, сожалел, что остался не понят в своих благородных порывах.
На следующий день Пабло позвонил снова с просьбой вернуться к нему. Елена молчала. Тогда он спросил:
— У тебя деньги-то хоть есть?

— Ничего нам от тебя не нужно, как, впрочем, и от других! — воскликнула Елена и, помолчав, добавила:
— Звонила твоя Виктория. В этот раз она ждёт тебя у могилы Тутанхомона. Полагаю, деньги тебе самому будут, как нельзя более, кстати!
— Давай съездим вместе, — улыбнулся Пабло в трубку.
— Я не бываю лишней! И никогда и никому не была, не есть и не буду подружкой! Как и предателем! В отличие от некоторых. — гневом взорвалась Елена и бросила трубку.

Поезд мчал их в ночь сквозь пургу, но не на Кавказ, а в тихое белорусское местечко, где Елену с дочерью ждала её школьная подруга, убывающая за рубеж на два года. Елене снова, хоть и грустно, улыбнулась фортуна: в однокомнатной квартире-студии она, на время отсутствия Людмилы, становилась полновластной хозяйкой.

Люся была дамой обеспеченной: она всерьёз и давно занималась бизнесом, требовавшим её длительного проживания вне дома.
Людмила встретила Елену на вокзале как очень близкого, родного человека. Всё же, школьная (настоящая!) дружба в дальнейшем не повторяется. Либо взрослые люди, с течением времени, лишаются своей первозданной искренности: в страхе быть уязвлёнными, коллекционирующие персональность масок по случаю и потребностям. Либо настоящая дружба всегда была просто детским таинством.

Когда малышка была выкупана, накормлена, уложена, подруги, за бокалом сухого красного (Людмила помнила вкусы Елены!) долго разговаривали о жизни. Право слово, да ведь они не виделись, оказывается уже двенадцать лет! Но что есть подобное время для настоящих чувств!

Когда Елена, задумавшись, замолчала, Людмила обошла её, обняла за плечи и тихо проговорила:
— Ленуська, девочка моя замечательная, неужели ты никогда не повзрослеешь?! Пойми, с волками жить — по волчьи выть! Все мужики — бляди! У них, тупорылых, мозги живут в гениталиях! Им ли, в недалёкости озабоченным, понять твою (извини, но скажу как есть), не испаскудившуюся в этом мире, Богом явленную душу?! — и, загадочно улыбаясь, добавила: — Кстати, я уже заказала нашей девочке люльку и уютную коляску. Обещали после обеда завтра привезти! — она взглянула на часы и улыбнулась: — Уже сегодня!

— Спасибо, сестрёнка, — благодарно обняла Людмилу Елена, и, грустно улыбнувшись, добавила: — Люсь, ты в Бога уверовала?

— Нет, ты только послушай, что я тебе прочту! Это Буковски, а уж он-то всё называет своими именами, потому что не понаслышке, а всё больше изнутри с выводами. — Она открыла файловую папку в компьютере и извлекла из неё какой-то небольшой текст. Елена уже слышала имя Владимира Буковски от Пабло, но не читала его вещей, поэтому с интересом слушала Людмилу:

«Я едва ли мог вспомнить более цивилизованное времяпрепровождение, никто из нас ничего не требовал, однако теплота присутствовала, всё происходило не без чувства: одно дохлое мясо совокуплялось с другим. Я питал отвращение к такому роду оттяга — лос-анжелесско-голливудско-бель-эровско-малибушно-лагуно-бичевский вид секса. Чужие при встрече, чужие при расставании — спортзал, полный тел, безымянно раздрачивающих друг друга. Люди без морали часто почитают себя более свободными, но им, главным образом, недостает способности чувствовать или любить. Поэтому они становятся оттяжниками. Покойники ебут покойников. В их игре нет ни азарта, ни юмора — просто труп впиздячивает трупу. Мораль сдерживает, но она действительно основана на человеческом опыте, растущем сквозь века. Одна мораль скорее держала людей в рабстве на фабриках, в церквях и в верности Государству. В другой просто был смысл. Как сад, полный ядовитых плодов и хороших. Нужно знать, что выбрать и съесть, а что — оставить в покое.»

— Я готова уверовать во всё, что принесёт пользу мне и моему делу, — зашептала Людмила над, по-детски розовым, ухом подруги.

— Люсь, — твёрдо сказала Елена, — и ты, и этот ваш Буковски говорите страшные вещи. Оргии, о которых ты прочла, не имеют ничего общего с понятием созидающий. Он описывает скотство, стадность, отчуждённость в толпе, одиночество среди себе подобных: мир не терпит пустот.
Поэтому в отсутствии эликсира жизни, что есть Любовь, пустоты заполняются зловонностью дерьма!
Какая им разница, пьянеть от аромата или вони?! Созидать или разрушать?!
Лишь бы здесь и сейчас уйти от тревожной реальности!
И пусть в гнус!
Но только бы экстазировать!
Только бы подавить усталую затраханность повседневности более мощными, взрывными эмоциями!
Ведь всё предельно просто: это давно известная техника избавления от боли доминированием другой боли. Проблема лишь в том, что изо дня в день, всё больше и глубже, требуется более мощная доминанта! Иначе назревают физиологические поломки, подобно синдрому отмены у наркоманов. Но, поскольку любое доминирование разрушительно, погружение в него происходит проще и быстрее, чем подозревают увязшие.
Они, как алкоголики, полны убеждённости, что в любое время могут отказаться от допинга.
Но НЕ ХОТЯТ! А не хотят, потому что не могут: боятся возвращения былого состояния опустошённости, которое ещё нужно чем-то радужным заполнить.
А это труд! Усилия! А сил для созидания нет!
Говоришь, доить толпу силы есть? Так другие это силы, стоимость их иная: толпой просто нужно уметь управлять, используя для этого не свои (!), а силы толпы!
А в них уже, до боли родное, со знакомой вонючестью, а потому такое успокаивающее, дермецо плещется! Пусть дрянь, зато своя! Но, главное, что они в этой дряни колоссы! Пример для подражания!
А им без этого самого кумирства ну никак!
Хоть и дерьмо, но елеем на, годами истерзанное, эго! Ведь без него/эго они ничто — ноль без палочки!
Поэтому любыми путями и средствами, но к признанию, к собственной значимости не в своём (!) осознании, а одурманенном сознании восторженной толпы! И чем выше восторг плебеев, тем больше елейности дерьма на беспокойство и незаживаемость душевных ран! Вроде как отвлекает!
А, на поверку, болезнь усугубляется: от гниющего дерьма раны разлагаются всё больше, всё больше оголяя, не защищённые теперь трупными, гниющими тканями, нервные окончания!
Лекарство? — Помилуй, только алкоголь и наркотики, с вытекающим из них беспределом! Конечно, есть универсальное средство от головной боли — гильотина!

И плевать, что овцы тупые и пьяные! Зато послушные!
А они при них пастухи!
И только они, жёсткие профессионалы современного общества, мнящие себя наместниками Бога на земле, способны «разобрать агнцев и козлищ по породам и сортам: на шерсть, на мясо, на молоко, на племя». Если память не изменяет, это Михаил Веллер, «Всё о жизни». Хотела бы я послушать этого философа в реальности… Очень уж интересно мыслит.

Пауза тяжёлым предгрозовым облаком зависла над подругами… Елена продолжила:

— Но, если разобраться, наверное, каждый из описанной клоаки мечтает или мечтал быть любимым и значимым в глазах единственного, по-настоящему любимого человека, ради которого он способен был бы отказаться от беспредела.

— Дура! — раздражение и злость зашипевшими каплями выплеснулись из Людмилы, — далеко на своей морали уедешь?! Она тебе дочь на ноги поставит? Образование ей даст и обеспечит потребности? Да что бы ты делала сейчас, не запасись я для малышки вещами?!

— Довольно! — резко оборвала нападение Елена. — Извини, я совершила опрометчивый поступок, обратившись к тебе за помощью. Я отказываюсь от своей просьбы. Сегодня же я освобожу тебя от нашего присутствия! — и добавила: — Уже бы освободила, если бы не ребёнок!

Елена взглянула на часы: было полтретьего утра. Она полистала телефонный справочник, нашла круглосуточную железнодорожную справочную службу и позвонила:

— Доброе утро! — к Елениному удивлению, ей ответили почти сразу же. — Меня интересует, чем и когда я могу выехать сегодня в Минводы? — оператор на другом конце провода стучала по компьютерным клавишам в поисках информации.
В ожидании ответа, Елена посмотрела в сторону спящей дочери: разметав во сне ручки и ножки, малышка блаженно улыбалась. Елена улыбнулась дочери.

В трубке раздались короткие сигналы: перед аппаратом стояла Людмила, нажав пальцем на рычаг:
— Никуда я тебя не отпущу, тем более сейчас, с малышкой! Ты не поссоришься со мной, как в прошлый раз. Да, я боюсь тебя потерять навсегда… Поэтому поступим так: я улетаю через три дня. Это время потребует от меня огромной занятости вне дома. Не дури, оставайся — всё в твоём полном распоряжении. К двенадцати привезут кроватку, коляску и прочие мелочи. Доставка и всё остальное уже оплачены. Тебе остаётся только принять и расписаться. — И продолжила, как ни в чём не бывало:

— Да, Ленусь, готовить ничего не нужно, лучше отоспись. Вечером нас приглашают на фуршет, так что подбери себе что-то достойное!
Запомни, я хочу тобой гордиться! — и добавила: — О малышке не беспокойся, она останется с няней. Думаю, няня нам не помешает. Остаётся только верить, что она тебе понравится, и ты захочешь ей доверить нашу девочку!

Елена захлопала своими большими пушистыми ресницами:
— Ты ведь знаешь, что я готова делить с тобой последний сухарь, но не постель! Как я с тобой буду рассчитываться?

— Ленка, — застонала Людмила, — ты жестокая: ты прекрасно знаешь, что люблю тебя одну всю жизнь, что для тебя готова в ногах валяться и ноги мыть… С кем бы и где я не была, все мысли только с тобой, дура ты стоеросовая!
Ты думаешь, кто от твоего имени делает рассылки с предложениями о работе?
Кто пишет тебе письма с просьбой помочь по здоровью и бизнесу?

Елена изумлённо открыла глаза:
— Неужели ты.

— Скажи честно, тебе кто-нибудь чаще меня говорил, что ты самая замечательная, что ты самая умная, благородная и любимая?!
Кто-то пытался постичь твои бесконечно манящие глаза, в которых утонуть было бы моим последним желанием?!
Ты же ненормальная, девочка моя драгоценная! Ты готова скитаться, убегая от несправедливости и душевной чёрствости, человеческой жадности и корыстности, вместо того, чтобы пинком по сладострастию мерзких морд вернуть их на места, которых они поистине заслуживают!
А ты возишься с теми, кто играет с тобой, прикидываясь несчастными, всеми покинутыми, обиженными, располагая тебя к себе с тем, чтобы потом вить свои, так необходимые им для восполнения их сил, верёвки из твоей безотказности, мягкости и великодушия!

— Мы действительно с тобой давно не виделись, — снова грустно улыбнулась Елена. — Я давно учусь отказывать людям, если понимаю, что их задача добиться моего доверия с целью манипулирования моей тонкоплановой помощью.
Хотя, честно признаюсь, это не всегда получается.
Но Бог свидетель — я стараюсь! — в её глазах вспыхнул такой изумительный бирюзовый свет, что, не удержавшись, Людмила покрыла её лицо поцелуями.

— Люська! — возмущённо оттолкнулась Елена, — ты мою натуру знаешь: не хочешь схлопотать, не лезь лучше!

— Знаю, моя хорошая, знаю твой взрывной характер… Хотя, о чём это я? — и, тихо рассмеявшись, мягко массируя Еленины плечи, продолжила:
— Господи, откуда ты такая взялась: сумасшедшая и невинная, слабая и сильная, мудрая, но наивная?! Я, с тех пор как мы воинственно расстались, искала тебя во всех мужчинах, которые были у меня.
И никто не смог заменить тебя, дурочка моя замечательная.
А ты, по-прежнему, не подпускаешь меня к себе так близко, как я в том нуждаюсь… В конце концов я заслуживаю твоей любви! — озорно расхохоталась Людмила: — А сухарь твой мне не по зубам! Вишь, вставные все — «голливудская улыбка» называется! — сгримасничала Людмила, открывая все свои белоснежные зубы.

Елена поддержала её одними глазами:
— Разве я не люблю тебя?! Не бери грех на душу, Люсь, не криви душой! А зубы классные, — рассмеялась она вослед подруге: — Не то, что мои — натуральные! — обе прыснули от смеха, зажав ладошками рты, чтобы не разбудить кроху, и тихо выскользнув на кухню.

— Ты права, единственная моя, но только ты, пусть даже в мыслях, пусть между нами огромное расстояние, способна придать мне те силы, которыми я живу! Которые позволяют мне быть вперёдсмотрящей, целеустремлённой! Которые позволяют мне добиваться поставленных целей! Ты… — задумалась Людмила, а потом произнесла, — моя курица, несущая золотые яйца.

— Совсем смутила, — залилась краской Елена, — хотя не ты первая мне про курицу с яйцами.
— Надеюсь, это была не женщина? — грозно нахмурив брови, рассыпалась смехом Людмила.

— Ты же знаешь, что из женщин так близко я допускаю только тебя, — поддержала смехом её Елена. — Но, — став серьёзной, добавила, — меня шокирует тот факт, что не только мужчины, но и женщины стремятся к более плотному общению со мной, рано или поздно пытаясь предъявить мне (на меня же!) свои права!
И, не скрываясь, говорят мне о чувстве ревности, если моё внимание делится между ними и кем-то другим.

— Правильно сказал тебе в своё время Пабло, что тебе ещё предстоит родиться, что ты всего лишь зародыш… — и, разбавляя красное вино водой в бокале Елены, продолжила:
— Что же ты решила, милая моя? Мне показалось, что ты любишь этого парня… Кстати, до какой поры я буду на тебя переводить чудесное вино?! Когда ты начнёшь пить его неразбавленным? — она наполнила свой бокал тёмно-красной жидкостью, искрящейся в пламени свечей, стоящих на столе между ними.

— Ты же прекрасно знаешь, чтобы опьянеть, мне не нужен алкоголь.

— Верно-верно, ты всю жизнь в облаках… Права была твоя мама, порываясь тебя спустить с небес на землю.
Знаешь, а я часто вспоминаю её с благодарностью за тебя… И твоего отца, к которому было не подступиться… Он и любил-то, наверное, только вас с братом, да ещё внуков… Суров был мужик! Подрастёт наша девочка, я расскажу ей про деда! — и, заметив на лице Елены лёгкую улыбку, подтвердила: — Конечно наша! Ты в этом сомневаешься?!

Людмила задумалась, а потом выдохнула:
— Ты думаешь, я не понимала, что твои родители не любили меня? Ого-го, Ленуська! Они боялись, что я испорчу тебя.
Помнишь, как они не хотели моего появления в вашем доме… Как пытались не пускать тебя на встречи со мной.
Ты полагаешь, я стала бы терпеть подобное отношение, если бы не любила тебя. А ведь мы росли вместе с рождения!

Елена вздохнула:
— Ты прекрасно знаешь, что я защищала тебя перед родителями и поступала, как считала правильным.
Увы, я не склонна навязывать людям свою точку зрения, а своим видением поделиться нельзя.

— Забыто, родная, хотя иногда болью колется. Давай за нас с тобой, красивых, замечательных и счастливых!

Тонкий звон хрусталя камертоном растёкся по кухне. Подруги пригубили свои бокалы, наслаждаясь радугой винного букета.

— Это мой Жерар привёз из Тулона. Помнишь, я рассказывала что уже лет десять синхронно перевожу одному бизнесмену из Франции. Он кудряво платит мне: за пару месяцев летнего Ялтинского перевода я могу безбедно жить целый год! Но сама понимаешь, старушка, какому Козерогу усидится на месте, если мир так прекрасен, и ещё столько в нём нами невиданного?!
Это пусть дураки думают, что мы с тобой ханжи: надо же озверинцев удерживать на расстоянии, чтобы глупой болтовнёй не отвлекали от серьёзного общения! Им ли, озабоченным, понять наши с тобой потребности! — она расхохоталась, вспомнив, как Елена, наученная братом элементам пиротехники, сотворила новогодние бомбочки, хулиганско ими взорванные под окнами учительского дома.
Тогда на улицу выскочила разъярённая Людмила Григорьевна, старший завуч школы. Увидев мирно беседующих девчонок, она спросила, не видели ли они каких мальчишек? На что Елена — сама невинность, произнесла:

— Нет, Людмила Григорьевна, мы только вышли. Сожалеем.

Елена быстро, но тихо встала со стула, не одевая тапочек, стрелой вылетела в комнату. Только теперь Людмила услышала, будто пищит котёнок. Она последовала за Еленой в комнату, где, в сдвинутых между собой креслах, устроили Ясинке постель.

— Зажечь светильник? — спросила Людмила.
— Не нужно, — успокоила её Елена, — света, падающего из кухни, вполне достаточно. — Она переодела малышке подгузник и напоила водой из бутылочки, приготовленной заранее.

— Я никогда не сомневалась, что ты будешь прекрасной матерью: в тебе непочатый край любви! Не знала бы тебя сама, ни за что не поверила бы в сказки о тебе подобных! Если ты устала, можешь лечь спать, а я ещё поработаю.

Елена удивлённо взглянула на Людмилу: — Как, если не секрет?

— Учусь у одного фрайера искусству написания сайтов. Если хочешь, он и тебя научит. Толковый мужик, правда, иногда занудствует: на голых бабах его заклинило. А так ничего, о жизни с ним интересно погутарить, стихоплёт, хотя весьма и весьма недурён! Помнишь, как ты в школе сочинения кропала, что тобой норовили, как диковинкой, литературные олимпиады заткнуть?! Раиса Евсеевна тогда тебя не иначе, как Анной Снегиной величала! — расхохоталась Людмила. — Утри этому выскочке нос!

— Ты о чём, — смутилась на слова подруги Елена. — Когда это было! Давно всё забыто и пылью запорошено!
Если ты и впрямь хочешь дать возможность мне поучиться у этого парня нужному делу, не подставляй меня, Люська! Иначе ни разу в инет не выйду!

— Окей, будь по-твоему! Но я тебя с ним всё же познакомлю! — она открыла аську, оповестив всех зелёным цветком, что «здесь и доступна для общения».

— Знаешь, — вдруг предложила Людмила, — давай соединим в сеть ноутбук и войдём из двух окон, будто бы мы не знакомы и живём в разных городах.

— Давай, у меня местом жительства действительно значится Россия, — согласилась Елена. Людмила немного поколдовала над компьютерами, пока Елена принимала душ: глаза закрывались сами, и она хотела освежиться.

— Не закрывай дверь, — буркнула Людмила Елене, — спину потру.
— У меня щётка с длинной ручкой, я сама, — заметила Елена.
— И не закроешься, — захихикала Людмила, — у меня там задвижки нет!
— Люська, я тебя сегодня точно поколочу, как в последний раз! — сурово заметила Елена.
— Не боись, я без выпендрёжу! — пообещала та. — Шёлковый китайский комплектик, как ты любишь, в ванной. И розовое большое полотенце с шёлковыми розами — твоё. Только сорочку пока не надевай: в доме тепло, можешь спать нагишом. Обещаю спать с тобой раздельно! Если захочешь, можешь не одевать и халатик. Честно говоря, давно уже тебя не видела, хотя в джинсах и блузе ты всё такая же грациозная!

— Слышь, мужики, — кинула в чат реплику Людмила, — у меня сегодня праздник: сестра нашлась, с которой двенадцать лет не общались! Принимаю поздравления! — и громко расхохоталась.

— Тише! — зашикала на неё Елена, — ребёнка разбудишь! Она, маленькая, устала от дорог и моих переживаний. Дай солнышку выспаться!
— J′ai bien desole*, — извинилась Людмила, но, поймав вопросительный взгляд Елены, перевела: — Я сожалею.
Елена с восхищением смотрела на подругу.

— Это что! — взмахнула та рукой, — вот парни здесь полиглоты! Да сама увидишь! Кофейку или повторим красненькое?
— На твоё усмотрение, — сказала Елена, просматривая сообщения в yahoo.

Пока Людмила колдовала на кухне, она проверила малышку — на лбу выступили капельки пота, значит, под байковым одеяльцем ей было жарко, хотя Елена одела на малышку одну тонкую фланелевую распашонку, оставив ножки голенькими.

— Люсь, — обратилась она к подруге, — малышке жарко, если у тебя есть.
— У меня всё есть, — ласково улыбнулась Людмила, — новые вещи для тебя и девочки вон в том стенном гардеробе, — и добавила: — Это ваш шкаф!

Елена подошла к указанному шкафу, раздвинула, бесшумно передвигающиеся, дверки и над её головой зажглась подсветка: шкаф был полон детского постельного, нательного белья и одежды на все случаи жизни на два года вперёд! На плечики с любовью была повешена одежда для неё, Елены, на полках также лежало бельё для неё.

— Ты с ума сошла, сестрёнка! — выдохнула Елена.
— Девочка моя, давай просмотр оставим до завтра, сегодня всё равно ничего не увидим. Бери марселевое одеяло для крохи и пошли в инет!

Елена укрыла малышку тонким одеяльцем, освободив ручки и ножки, чтобы ребёнку не было жарко.

Елена села за стационар, Людмила управлялась с ноутбуком.
Пока Елена проверяла свою почту, она уже болтала с четырьмя парнями, заочно представив им свою сестру умницей и красавицей, предупредив, чтобы пошлость и некорректные опусы были опущены. Иначе дело они будут иметь с ней, Людмилой, умной и резкой, которой едва ли стоит пытаться класть пальцы в рот!
Возражений не последовало.

— Скинь её фотку, лучше без балласта, — оскалился «фрайер».
— Балластные все, родимый! Потешить тя нечем! — парировала Людмила.
— Мил, ты сегодня жёстко играешь, — заметил «фрайер», — кусаться тебе идёт в меру. Итак, где твоя ангажируемая?

Людмила сбросила ему, вновь и сейчас полученное, icq Елены, где та предстала шестнадцатилетней выпускницей средней школы.

— Вау! Так ты сестрёнку лицезрела только в пелёнках, что ли?! — воскликнул он.
— Выходит, так! — сдержанно улыбнулась Людмила.
— И о чём с твоей пигалицей беседовать? — не унимался «фрайер».
— Да ты не суетись, соколик, она по зёрнышку картинку-то и сложит! — рассмеялась Людмила.
— Неужто курица?!
— Она самая!
— Как насчёт яишенки? — не унимался ушлый парень на другом конце монитора.
— Несварения не боишься? — в тон ему ответила Людмила.

*J′ai bien desole [je b′en dezole] фр. — Я сожалею.

— Нарисуйся, красна девица! — постучался к Елене первый визитёр.
— Краски закончились, добрый молодец! Пиши адрес, по которому ждать буду! — ответила Елена.
— Ты уверена, что я добрый? — последовал вопрос.
— Ты волк в овечьей шкуре? — Глазки выдают! — вновь Елена.
— Так ты же глаз моих не видела! — воскликнул парень.
— Не по гребёнке нашёл! Ищи дальше! — закрыла она окно и отпила разбавленное вино из бокала.

— Эй, Алёнушка, откликнись! — рвался к ней вопрошающий.
— Неужто Иванушка?! Какими судьбами: на коне иль под конём? На щите иль со щитом?
— Ты где живёшь, красавица? Чем занимаешься? — задумался собеседник.
— Живу на хуторе деда Погоняйло, что под станицей Самопальная. Коровам хвосты кручу, да дятлом по дубу стучу: авось мой скарабеюшка лепёшкой, аки золотым руном, отметится! — и добавила:
— Извини, но тятя инет требует: рандеву у него по плану. Прощай!
— Возвращайся, Алёнушка… — послал он вдогонку сообщение.

Елена закрыла аську, вынося на кухню допитый бокал, сказала Людмиле:
— Сил нет, извини, я спать!
— Баиньки! — ответила та.

Брокеры, дающие бонусы за открытие счёта:
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Бинарные опционы от А до Я для новичков
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: